По ту сторону тьмы полностью

Ему бы не понравилось, что я лью слёзы по нему. Он так и написал в письме, которое оставил адвокату перед смертью. Тот же самый адвокат вскружил мне голову, когда сообщил, что Рой завещал мне землю и дом, за исключением трейлера.

«Отбуксируй это говно. Никто не захочет увидеть это уродство за домом моей Джорджии».

Вот что он потребовал. И эти два слова, кроющиеся в приказе, значили больше, чем всё материальное, подаренное им.

«Моя Джорджия». Интересно, знает ли он, что всегда был и всегда будет моим Роем? Он, вероятно, отмахнулся бы от этого, но думаю, что в глубине души ему было бы приятно это знать.

Скомкав бумажку от пастелитос, я медленно выдыхаю и встаю со скамьи. Глядя на плавное колыхание воды, я не могу устоять и тихо шепчу:

— Я скучаю по моему Рою.

Ненадолго прикрываю глаза, понимая, что должна отправиться домой и вынуть продукты из автохолодильника. И когда лёгкий ветерок обдувает мою кожу, я на секундочку представляю, что это Рой услышал меня.

Однако, когда я открываю глаза, действительность вновь захлёстывает меня — я в этом мире одинока.

Неважно, признаю ли я это или нет, но это к лучшему.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ДЖОРДЖИЯ

*ПРОШЕДШЕЕ*

Двенадцать лет

— Эй, Джорджия, почему бы тебе не оживить эту курятину?

Они все смеются, похлопывая Джимми по спине, как будто он долбанный комик. У него покрасневшие глаза, а белая пыль, покрывающая его усы, указывает на то, что он, вероятно, снова нюхнул кокаина.

Он показывает на жареную курицу, купленную им в продуктовом магазине. Посуда лежит на его бёдрах, и, хотя выглядит аппетитно, меня тянет блевать от запаха немытых тел и мочи парней, которые так ленивы, что делают всего несколько шагов, чтобы облегчиться.

Я прохожу мимо их окружения вокруг костра, обходя пустые бутылки и несколько бонгов. Моя мама сидит на коленях у Аллена, и они вовсю сосутся, так что, надеюсь, я смогу пробраться в трейлер, и они не будут беспокоить меня какое-то время.

— Слушай, Дарла. Почему бы тебе не уговорить свою девчонку оживить эту курятину?

— Не утруждайся трахать ей мозги. — Мамины слова звучат невнятно, когда она наконец отрывает рот от Аллена и отвечает Джимми. — Она мелкая паинька и сопливая сучка. Её непросто заставить делать свою ёбанную работу.

Стеклянные бутылки позади меня звякают друг о друга, как будто кто-то их пнул. Неспешные шаги звучат всё ближе, но прежде чем я успеваю пуститься в бегство, сильные пальцы смыкаются на моей шее.

Меня рывком прижало к вонючему телу Джимми, и я вздрагиваю от отвращения. Обдавая меня своим тухлым дыханием, он усмехается:

— Думаешь слишком хороша для остальных? — Он плюёт мне в лицо, словно я мусор, и отталкивает меня с такой силой, что я падаю на землю. — Сраная уродка!

Все смеются.

— Ага, ну, пожалей меня. — Мамин голос резкий и недовольный, и я знаю: что бы она дальше ни сказала, это рассечёт моё сердце. — Я родила эту мелкую уродку.

Раздаётся ещё больше смеха, и я опираюсь руками, чтобы подняться на ноги. Прежде чем мне это удаётся, Джимми пинает меня в бок, и я вновь падаю. Вскрикиваю от боли, но всем плевать.

Никому никогда нет дела.

Он снова на меня плюёт.

— Ты всего лишь грязная и мелкая сраная уродка. — Он топает обратно к своему месту у костра, тогда как я обнимаю себя; слёзы тихонько стекают по щекам от жгучей боли в боку.

А мама моя ничего не делает. Не встаёт, чтобы проверить меня; не подходит, чтобы узнать, нужна ли мне помощь.

Поскольку ей нет дела до уродки, которую она родила.

— Ага, ты сраная уродка! — моя мама пьяно подбадривает, а затем хихикает.

Эти гадкие слова вновь проникают в мои мысли, проигрываясь раз за разом, и мне интересно: найду ли я человека, кто сможет полюбить меня такой, какая я есть.

Вопреки моему уродству.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

БРОНСОН

Я наклоняю голову из стороны в сторону, отчего хрустнула шея, отражая напряжение, излучаемое мною. Потому что рыжая, мать её, ослушалась меня, переступив сегодня порог закусочной.

Мои люди видели её машину на парковке у закусочной и доложили мне, так что нужды в том, чтобы владелица закусочной заглянула и сообщила мне об этом, не было. Но теперь её снисходительность к появлению рыжей до чёртиков раздражает меня.

Здесь всё работает иначе, и она, чёрт возьми, прекрасно должна это знать.

— Неужели трудно понять сказанное мною? — процедил сквозь зубы я.

Она бросает на меня свой этот материнский «я лучше знаю» взгляд, в её глазах мольба.

— Так, Бронсон, подожди.

Сжимаю пальцами переносицу и стискиваю зубы, прежде чем тяжело выдохнуть.

— Никакого «подожди». Ей нужно было лучше знать, — каждое слово пропитано яростью. — Я выразился пиздецки чётко: чтобы ноги её на территории Скорпионов не было.