— Я ни разу не прикасалась к деньгам Роя, потому что не знаю, на что их потратить, чтобы он мог гордиться.
Когда признание срывается с губ, я с огорчением перевожу на него взгляд. Затыкаю рот, потому что не уверена, что именно в этом мужчине вызывает у меня словесный понос.
Несмотря ни на что, мое признание — чистая правда. Моя машина все еще работает. Может быть, она не новомодная и не оснащена всеми современными «сигналами» и «свистульками», как автомобили поновее. Имеются места, где краска ввиду времени потускнела от палящего флоридского солнца, есть вмятины от людей, открывающих двери своих машин и задевающих «Сивик» на парковках, но это никогда не имело для меня значения.
Мне известно все на свете о несовершенствах и шрамах: одни могут быть на поверхности, а другие въелись так глубоко, что их никто не видит.
А у меня есть и то, и другое.
Невзирая на это, Рой стал первым человеком, который оставил без внимания мое нежелание находиться рядом с другими людьми и заводить друзей. По существу, понимала, что он желал, чтобы я осознала — он никогда бы не стал определять меня по несовершенствам. Он позволил мне проявить себя, и от этого становилось еще более значимым, когда он похлопывал меня по руке и хвалил: «Молодчина, девочка».
Например, когда я получала аттестат о среднем образовании или устраивалась на свою первую работу — пусть и с его помощью. Когда я доказала, что являюсь надежным и заслуживающим доверия сотрудником, доктор Дженсен обратился непосредственно к Рою, чтобы поблагодарить его за то, что он направил меня к нему.
По окончании медицинской школы, Рой не улыбнулся мне. Он вообще никогда не улыбался. Иногда он гоготал в присущей ворчливой манере, но губы не растягивались в улыбке. Глаза выдавали его: глубокие морщинки расходились от внешних уголков, когда он поздравлял меня с окончанием школы.
Простая похвала Роя была дороже всего на свете.
И до сих пор дорога.
— Я в курсе, что твой день рождения в июле, но ты никогда его не отмечаешь.
Бронсоновские глаза перемещаются к моей грудине, отчего меня мгновенно охватывает ощущение, что он может видеть сквозь одежду шрамы под моей татуировкой.
— В курсе, что у тебя набита татуировка, однако без понятия, что за рисунок. — Когда он поднимает взгляд и встречается с моим, его голос становится низким и хриплым. — Хотя умираю от желания увидеть ее, ведь, по-моему, в татуировках заключен определенный смысл.
В эту секунду я томлюсь желанием признаться во всем. Рассказать всю свою историю. Показать ему, что со мной сделали и как я решила попытаться сделать что-то прекрасное из следов ужасного и травмирующего события.
Я обращаю внимание на его испещренные чернилами предплечья, обнаженные закатанными рукавами. Темные вихревые узоры на коже почти не скрывают его напряженные мышцы и ярко выраженные вены.
На внутренней стороне его правого предплечья я мельком замечаю написанное чернилами имя
Как бы мне ни хотелось спросить, кто такая эта Инес и почему она настолько важна, что он навсегда запечатлел ее на своем теле, я держу рот на замке. Это к добру не приведет. Если бы я спросила о его татуировках, это привело бы к возможности спросить о моих.
А это история, слова которой я не проронила ни одной душе.
Два пальца Бронсона сжимают мой подбородок, приподнимая и заставляя меня встретиться с ним взглядом. Его губы приоткрываются, но прежде чем он успевает что-то сказать, в его кармане, под тем местом, где я сижу у него на коленях, вибрирует мобильный телефон.
Он продолжает вибрировать, указывая на то, что это звонок, а не текстовое сообщение, и он бормочет ругательство.
Спешу слезть с его коленей, а он обхватывает мои бедра руками и усаживает меня обратно на стул, словно я какой-то драгоценный и изысканный груз. Смотрю на него со смесью удивления и настороженности, потому что не могу понять этого мужчину.
Поерзав на стуле, отвожу взгляд.
— Тебе стоит взять трубку. — Это явный отказ. Мне нужно собраться с мыслями, что практически не представляется возможным, когда он все еще так близко.
Бронсон поднимается со своего места и достает из кармана телефон, отвечая поспешным:
— Слушаю.
Я не могу разобрать, что говорят на другом конце, лишь то, что это мужской голос.
— Спасибо, что предупредил. Уже закругляюсь. Выйду через минуту.
Бронсон завершает разговор и убирает телефон в карман. Затем он слегка наклоняется, берет мой подбородок в руку, приподнимает лицо и целует в губы, прежде чем я успеваю отреагировать.
— Приятного аппетита.
Будучи потрясенной, я только и могу, что пялиться на мужчину.
— Мне нужно бежать, но мы еще не закончили, рыжая. — Он отпускает мой подбородок и проводит костяшками пальцев по моей щеке, а затем отступает назад.
Когда он направляется к дверному проему, становится очевидно, что он не может удержаться от того, чтобы не оставить за собой последнее слово, потому что он бросает через плечо: