Мы, признаться, со дня на день ожидали такого приказа. Ведь недаром же на наши приморские аэродромы в последнее время прибывали все новые и новые соединения бомбардировочной и штурмовой авиации. По ночам на фронтовых дорогах приморского участка шло оживленное передвижение артиллерии, танков. Эти и другие признаки давали нам, разведчикам, имевшим уже немалый боевой опыт, все основания предполагать, что в начавшемся в первых числах апреля новом наступлении частей Северо-Кавказского фронта в направлении станицы Крымской и далее на Гладковскую и Верх. Баканский — Анапу найдется какое-нибудь дело и для нас. Так оно и случилось…
Для участия в предстоящей операции отобрали тридцать пять разведчиков, разбив их на три группы. С одной из них шел сам капитан Калинин, вторую возглавил один из наших ветеранов, секретарь партийной организации отряда мичман Николай Андреевич Земцов. После сформирования эти группы сутками пропадали то в горах, то в лесу, проводя тренировочные походы. В перерывах между походами, отдыхая в базе, капитан Калинин и мичман Земцов подолгу беседовали со старшиной Аникиным и старшиной 1-й статьи Потаповым, не так давно высаживавшимися с группой разведчиков в районе Анапы. Они тогда раздобыли там очень важные данные о передвижении частей противника по шоссе Анапа — Красно-Медведовская и Анапская — Натухаевская, разведали вражеские оборонительные сооружения на побережье от Анапы до мыса Утриш, установили примерное количество плавсредств в порту Анапа и количество вражеских самолетов на анапском аэродроме. Кроме этого, Потапов с несколькими разведчиками побывал в поселке Павловка и захватил там особенно притеснявших жителей старосту и двух полицейских.
Сделали они это очень ловко, и их рассказ в отряде слушали с большим интересом.
— Пришли мы в эту самую Павловку что-то около двух часов ночи, — рассказывал один из разведчиков. — Предварительно установили, что постоянного гарнизона в поселке нет, а останавливаются здесь лишь проходящие части гитлеровцев — отоспаться в тепле да пожрать. И обобрали они с помощью старосты и полицейских жителей поселка, как говорится, до нитки. Где живет один из полицейских, нам подсказали. Окружили мы дом, чтобы полицейский, чего доброго, не дал тягу, и стучим. «Кто там?..» — послышался из-за стекла елейный такой голосок, словно у пономаря в церкви. Мы не отвечаем и стучим уже понастойчивее. «Да кто там, господи ты боже мой, в такую поздноту?» — снова спрашивает «пономарь», а сам заглядывает в окошко, стараясь рассмотреть, кого это там принесло. Но темень. Ничего не видно. Тут его Ваня Стучинский как стал по-немецки пушить: «Свинья ты, — и даже покрепче загнул. — Вместо того чтобы службу нести, ты с бабой валяешься?!» — И пошел, и пошел. А потом командует: «Выходи немедленно!»
— Так эти же гитлеровские лакеи к деликатному обращению не приучены, — улыбаясь, пояснил матрос Стучинский. — Их чем сильнее лаешь, тем они послушнее…
— Что правда то правда. Выскочил после этого полицай на крыльцо пулей. Даже не все пуговицы на штанах застегнул. А как увидел, к кому в руки попал, таки совсем дара речи лишился. Ни с того ни с сего икать стал. Стоит, глаза выпучил. И «ик… ик…». Еле-еле в себя пришел. Объяснили мы ему, чтобы он нам дом старосты показал да помог его на улицу вызвать. «Все, — лопочет, — сделаю, только вы уж явите божью милость. Я сам, — говорит, — всей душой за Советскую власть. Ну, а что полицаем стал, так это бес попутал…» Религиозный оказался, гад.
Но к дому старосты подвел. Не надул. В окошко тихонько стук-стук. Там еще не спали. Из-за приоткрывшейся занавески замерцал слабый свет не то прикрученной лампы, не то коптилки. Сиплый такой голос спрашивает: «Что нужно?» — «Выйдите, Евдоким Прокофьич, — говорит полицай, — на один секунд. Дело до вас имеется неотложное…» — «Заходи, — отвечает староста, — сам до хаты. Чего это я к тебе ходить буду?..» Не ахти уж какая гитлеровская «шишка», а субординацию соблюдает. «Да уж не сочтите за труд, Евдоким Прокофьич, — еще пуще заюлил полицай, почувствовав у бока пистолет Потапова, и икать стал чуть ли не на каждом слове. — Дело-то безотлагательное и требует секретности…» Староста «снизошел». Вывалилась на улицу туша этак пудов на шесть. Морда — решетом не прикроешь. Глазки заплыли. Щеки красные, сальные, словно два поджаренных пирога. Вышел спесиво. Что ни говори, а все же начальство. Но как только Блинов и Малиновский ему к спине автоматы приставили, так куда вся спесь девалась. Оказалось, что второй полицейский у старосты в гостях был. С «первача» пробу снимали, сволочи. Взяли мы без шума и того, отвели их в укромное местечко, и они там до самого нашего отхода под охраной просидели. Ничего, спокойно себя вели. Только все друг на друга кляузничали. Староста на полицейских, что они, мол, грабили, а те на него и друг на друга, что тот, дескать, сукин сын, а он сам чуть ли не благодетелем для жителей поселка был. На самом же деле по всем троим веревка давно уже скучала…
Вся эта «троица» вражеских прислужников понесла суровое наказание.
