- Злой он стал. Муж-то мой, покойный, только когда пьяный ярился… да и то, если пенять начнешь. А коль ласкою, так и он добрый. Обнимет бывало и давай рыдать по-за жизнь нашую… - она говорила тихо, в стороночку. Но Бекшеев слушал.
И не только он.
В углу с бумагами замер Тихоня, сам сказал, что раз уж секретарем поставленный, то и будет секретарствовать, потому как местным у него доверия нет.
- А Гришка просто вот… что-то как найдет, глаза кровью нальются и… кобеля нашего насмерть забил. За просто так. Аньку вон сколько колотил. Сперва-то по малости. Ткнет там. Затрещину отвесит, мол, то ли щи недосоленные, то ли еще какая беда… после крепче. Она-то синяки прятала… я, как увидала, говорить пошла. Не дело это же ж, чтоб аж так, что полосы черные от ремня по всему-то телу…
Хрустнуло что-то.
- Извините, - сказал Тихоня, убирая обломки пера. – Это я так… задумался.
- А он мне сказал, что, мол, не мое дело… когда наособицу жили, то оно и вправду не мое. Но… недобре это. Не по-человечески… а после Анька дитё скинула. И в больничку, стало быть, угораздилась. Там-то этот наш, который… мертвогляд…
Надо будет и с ним познакомиться.
В мертвецкую отправилась Зима, сказав, что с людьми говорить у Бекшеева всяко лучше выходит. А ей с покойниками привычнее.
- Как уж там вышло… разбирательство, значится… и Гришку в полицию вызвали. Судом грозились. Каторгою… он взъярился. Драться полез. И угодил вот…
Алевтина Касьяновна смяла хвост узорчатого платка.
- С работы его погнали… он запил… на кой лезть-то было в семью? Чай, сами разобрались… вона, все бьют. Зато мужик в доме.
Тихоня оскалился, но смолчал.
И Бекшеев кивнул, благодаря за выдержку. Сам к окну отвернулся, чтобы лица не видеть.
- Он тогда притих навроде как. Я ему и сказала, что, мол, надобно тебе в церковь сходить. Помолиться. И у батюшки благословения испросить. Тогда-то, глядишь, и наладилось бы… хорошо бы еще в паломничество, по святым местам… я и икону купила. Заступницы… благословенную. Пять рубликов отдала!
Это она сказала уже с гордостью.
- Гришка и попритих… я уж и радоваться стала, что за ум взялся. Грехи мои тяжкие…
- Не взялся? – подал голос Тихоня и тут же склонился над листом.
- Явился одного дня и сказал, что, мол, тепериче тут жить будет. Что хата отцова и он на нее права имеет. А я, ежели не согласная, могу идти, куда глаза глядят. А куда мне идти-то? Я даже обрадовалась-то. Одной тяжко. Хозяйство. И забор править надо. И крышу перекрыть, а то старая уже, вона, стропила темные, того и гляди загниют. Дерева подрезать, белить, - она с превеликой сосредоточенностью перечисляла дела, требовавшие непременного участия сына.
Только не помог.
Жить стал.
Мать выкинул на кухню, занявши большую комнату сам. Работать не работал. А бить… бить можно не только жену, которая к тому времени вовсе говорить перестала.
- …а деньги появилися… хотела спросить, откудова… - голос был монотонным, и сама она начала покачиваться взад-вперед, будто себя убаюкивая. – Но разве ж к нему подойдешь? Еще подумала, что не доведут до добра… а он поласковел. Аньке вона часики поднес. Мне – платок… глаза б мои его не видели, но платок хороший, не нашенский, шелковый и с ружами. Красивый… я его спрятала.
- Зачем?
- Так… на похороны. Будет срок, повяжут. И лягу в гробу красивая… - она даже зажмурилась, представляя себе этакую картину. – Господи, прости… а после-то ушел. Сказал, мол, что работа. Что лес валить поедет. На пару деньков. Ага… какой лес, когда он давно забыл, с какой стороны за топор браться. Дрова-то мы с Анькою кололи… но ничего, молчу. Ушел и ладно, главное, в доме тихо стало… Анька-то девка хорошая. Мои вон разъехалися, кто куда. И меня звали, старшие особливо, но куда я от родных мест-то? И жили мы с Анькой вдвоем. Дом-то крепкий еще. Только вот крышу сладить надобно. И забор совсем уж покосился…
- Он ушел и не вернулся? – Бекшеев повернул мысль женщины в нужную ему сторону.
- А… да… ушел тогда… аккурат на Благовещение. И все-то… мы день прожили, два… после-то Анька беспокоиться стала. Мол, сгинул. Я уж ей и так, и этак, чтоб тихо сидела, а все одно поперлася. Заявление вона написала. И толку-то?
Толку от заявления и вправду не было.
Принять приняли, да только не подшили и дела не завели, а сунули в папку с бумагами, которыми, как подозревал Бекшеев, следующей зимой печь растапливать станут.
Ну да…
- Спасибо, - сказал он. – А с вашей невесткой я могу поговорить?
- С Анькой?
- Если у вас другая имеется…
- Какая другая? – возмутилась Алевтина Касьяновна. – Одна у меня невестка! Чай мы не нехристи какие… а чего с нею говорить? Она-то тихая, дурковатая стала. Небось, отшиб ей Гришка чего. И брюхатая. Вы с нею поговорите, а она дитя скинет…
- Мы осторожно, - Бекшеев выдавил улыбку. – Надо заявление будет оформить. И показания. Чтобы, как срок выйдет, можно было признать вашего сына мертвым.
Она хмурилась, не понимая.
- Ребенок родится, - разговор с людьми давался тяжело, но Бекшеев заставил себя улыбаться. – Надо будет на что-то растить. А если отец погиб, то по закону ребенку пенсия положена. По потере кормильца.
