Луиза Гаррот так долго старалась отгородиться от мира стеной из книг и научных статей, что почти поверила: это и есть настоящее. Осознание своей ошибки приходит к ней, когда все резко меняется: жизнь переносит ее из уютных стен музея в дикие джунгли, и Луиза оказывается в водовороте страстей. Ее благосклонности добиваются бывший муж, который до сих пор ей дорог, и молодой миллионер, организовавший экспедицию. Но стоит ли бороться за любовь? Или любовь сама должна выбрать, к кому и как прийти, а пытаться подтасовать карты — дерзко и непочтительно по отношению к высшим силам?
В кабинете было невероятно тихо. Луизе Гаррот казалось, что еще немного — и она услышит шорох от движения своих пальцев по страницам. С детства осталась эта привычка: водить пальцем по строчкам книги. Разумеется, когда никто не видит. Когда можно расслабиться в кресле — и с головой уйти в работу.
Луиза любила свой кабинет. Светло-серые стены, оклеенные мягкими обоями, казались не холодными, а, наоборот, вполне уютными — в сочетании с рабочим столом и стеллажами под красное дерево. Книги царствовали на полках и вполне могли бы образовать могучее государство с развитой культурой. Их были десятки и сотни: старые и новые, в глянцевых обложках и обложках матовых, цветных и однотонных, со строгим тиснением; некоторые — в переплетах под кожу, другие — в неброских бумажных. Книги окружали Луизу надежной крепостной стеной, и очень немногое из внешнего мира могло просочиться сквозь нее.
Луиза обожала книги сами по себе, как явление, иногда совершенно безотносительно к их содержанию. Конечно, ей приходилось много работать за компьютером, но чтение с экрана — черные буквы на ярко-белом фоне — никогда не приносило ей такого наслаждения, как прикосновение к бумажным страницам. Это было что-то… настоящее. Едва ли не более настоящее, чем та жизнь, которую Луиза вела за пределами музея.
Сумерки давно сгустились. В полумраке уютно светился голубым экран включенного монитора, на столе Луизы лежало круглое пятно желтого, как сливочное масло, света: лампам дневного освещения она предпочитала светильники старого образца. Все-таки есть в этом какая-то особая романтика.
За окнами шумел вечерний Лондон, сверкал огнями, переливался рекламой. Носились машины, сигналили гудками нетерпеливые водители. Но то — за окнами. Благо пластик не пропускает уличного шума…
— Мисс Гаррот! — В дверь негромко, но настойчиво постучали.
— Да? — От долгого молчания голос Луизы прозвучал немного хрипло.
Дверь открылась, и в образовавшемся проеме показалось усатое лицо немолодого охранника Тома. В глазах его нетрудно было прочитать укор.
— Мисс Гаррот… — Таким тоном начинают речь, обращенную к непутевой дочери.
— О, Том, я опять… — Луиза близоруко прищурилась: она снимала очки, когда читала. Часы над дверью показывали восемь двадцать восемь. — Прости, я снова самый недисциплинированный посетитель… — Она виновато улыбнулась. Луиза упорно мешала Тому исполнять основную служебную обязанность: закрывать музей в восемь вечера.
— Мисс Гаррот, ну нельзя столько работать! — Этот вопрос явно был для Тома наболевшим. — Молодая, хорошенькая женщина, а все туда же — чуть ли не ночевать в музее! Сходили бы куда-нибудь… В театр там, в ресторан…
— Том, у меня диссертация горит… — вздохнула Луиза.
Вздохнула, потому что не любила лгать. Диссертация вовсе не горела. Просто очень не хотелось в пустой дом. Сегодня почему-то сильнее, чем обычно. Она же взрослый разумный человек, сама прекрасно знает, что сейчас — молода и хороша. И надо бы ловить момент, потому что через десять лет уже не будет молода, а через пятнадцать… Но что поделать, если в жизни все гораздо сложнее, чем кажется, и заставить себя сойти с предначертанной тропинки хотя бы на шаг — подвиг, который не каждому под силу…
— Успеется! — беспечно махнул рукой Том.
Луиза собирала бумаги, всем своим видом показывая, что его легкомысленное мнение нисколько не влияет на положение вещей.
— Я сейчас, дай мне пять минут, чтобы собраться.
— Разумеется.
Луиза мимоходом взглянула в зеркало, небрежно повязала шарфик. От этого, собственно, ничто не изменилось: те же мелкие кудряшки пшеничного цвета, те же усталые голубые глаза за тонкими линзами очков, и шелковый шарфик льдистой окраски не так уж подчеркивает их глубину, как божилась мама, когда привезла эту вещицу из Парижа.
Она сложила нужные материалы и книги в самую большую папку, которая только подвернулась. Пусть Том видит, что она не просто так засиживается в кабинете допоздна. Что работы действительно много…
Но все равно меньше чем хотелось бы. Луиза рада была бы, если бы ей и в самом деле нужно было писать статьи и готовить выставки вместо сна. Точнее вместо той мутной полубессонницы, которая наползала на нее по ночам, как огромная студенистая медуза.
В залах каблуки особенно громко стучат по плитам пола. Луизе всегда нравилась эта особая акустика. Эхо будто раздвигает границы пространства, как сам музей раздвигает границы времени.
К выходу нужно было идти через залы Южной и Северной Америк. В огромных помещениях с нереально высокими потолками царил полумрак. Далеко, в галерее, горел свет, но тут шептались тени. То есть Луизе думалось, что они могли бы шептаться. Если включить воображение. Самое подходящее место для тихого разговора теней… Слава богу, трудоголизм еще не довел ее до умопомешательства.
Меньше всего ей нравилась диорама, изображающая быт индейского племени хопи. То есть при свете дня еще ничего, но в таком неверном свете далеких ламп… Жуть.
