— Верцингеториг, перестань притворяться! — прогремел он. — Армия должна была прийти к нам на помощь четыре дня назад, и мы все это знаем! Ты чего-то не договариваешь, хотя, кажется, мог бы и не таиться. Я думаю, ты уже не надеешься на подмогу.
Наступило молчание. Верцингеториг, сидевший во главе стола, положил на столешницу руки и повернул голову к огромному окну за спиной. Ставни были распахнуты, впуская в комнату воздух теплого весеннего дня. Верцингеториг не брился с тех пор, как осознал, что Алезия заперта, и теперь стало ясно, почему его прежде никогда не видели небритым: волосы у него на лице росли редко и были серебристо-белыми. Он снял корону и осторожно отложил ее в сторону.
— Если бы армия выступила из Карнута, она была бы уже здесь. — Он вздохнул. — Но надежды нет. Я считаю, что она не придет. Поэтому на первый план выходит вопрос о наших съестных запасах.
— Эдуи! — зло произнес Дадераг. — Эдуи предали нас!
— Ты хочешь сказать, что нам надо сдаться? — прищурился Битургон.
— Я не сдамся. Но если кто-то из вас захочет разоружиться и вывести своих людей за ворота, я это пойму.
— Мы не можем сдаться, — возразил Верцингеториг. — Если мы сдадимся, Галлия все потеряет.
— Тогда нужна вылазка, — сказал Битургон. — По крайней мере, мы проиграем, сражаясь.
Критогнат был старше Верцингеторига и совсем не походил на него. Крупный, рыжеволосый, тонкогубый, голубоглазый, он вскочил с кресла и заметался по комнате.
— Я не верю, — сказал он наконец, хлопнув кулаком по левой ладони. — Эдуи сожгли за собой мосты. Они не могут предать нас, они не посмеют. Литавик тут же отправится в обозе Цезаря в Рим, где после триумфального шествия его наверняка прикончат. Он один правит эдуями, и больше никто! Нет, я не верю. Литавику нужно, чтобы мы победили, потому что он хочет сделаться царем Галлии, а не каким-нибудь вергобретом или римской марионеткой. Он приложит все силы, чтобы помочь тебе победить, Верцингеториг, и лишь потом пойдет на измену! Лишь потом он сделает этот ход. — Он снова подошел к столу, умоляюще посмотрел на Верцингеторига. — Неужели ты не видишь, что я прав? Армия из Карнута придет! Я знаю точно, что она будет здесь, а почему опаздывает, не знаю. Через какое время она появится, я тоже не знаю. Но это произойдет! Произойдет непременно!
Верцингеториг улыбнулся, протянул руку.
— Да, Критогнат, непременно. Я тоже так думаю.
— Минуту назад ты говорил по-другому, — проворчал Битургон.
— Минуту назад я по-другому и думал. Но Критогнат меня убедил. Эдуи лишатся слишком многого, изменив нам. Нет, скорее всего, они нам верны, просто общий сбор затянулся. Гутруат ведь очень нетороплив, пока что-нибудь не заденет его за живое. А что может быть вдохновляющего в организации общего сбора?
По мере того как Верцингеториг говорил, к нему возвращалась присущая ему бодрость. Он оживился и уже не выглядел таким изможденным.
— Тогда нам нужно еще раз вдвое уменьшить суточный рацион каждого человека, — вздохнув, сказал Дадераг.
— Есть кое-что еще, что нам надо бы сделать, — сказал Критогнат.
— Что? — скептически спросил Битургон.
— Солдаты должны жить, Битургон. Жить, чтобы сражаться, когда придет помощь. Ты можешь вообразить, каково будет тем, кто поразит Цезаря и, войдя в Алезию, найдет там одних мертвецов? Что будет с Галлией? Царь ее мертв, Битургон мертв, Дадераг мертв, Критогнат мертв, мертвы все воины и все женщины и дети мандубиев. А почему? Да потому, что им не хватило еды. Их пожрал голод.
Критогнат отступил на пару шагов и встал так, чтобы видеть всех.
— Я предлагаю сделать то, что мы сделали, когда кимбры и тевтоны напали на нас. Как мы тогда поступили? Заперлись в крепости и, когда закончился провиант, стали есть самых слабых и бесполезных. Тех, кто неспособен был драться. Страшное дело, но необходимое. Вот как выживали мы, галлы. А вспомните, кому мы противостояли тогда? Обыкновенным германцам! Непоседливому народу. Им надоело нас осаждать, и они отправились дальше, оставив нам все, чем мы владели. Нашу свободу, наши традиции, наши права. А теперь призадумайтесь, кто сейчас наш противник? Римляне! Они никуда не уйдут. Они захватят наши земли и наших женщин. Построят себе виллы с нагревательными печами, купальнями и садами! Втопчут нас в грязь, а наших рабов возвысят. Превратят наши крепости в свои поселения со всей присущей им дьявольской атрибутикой! А мы, галлы, сделаемся их рабами! И я говорю вам: я лучше буду есть человечину, чем стану римским рабом!
Верцингеторига едва не вытошнило.
— Это ужасно! — процедил он сквозь зубы, бледнея.
— Я считаю, мы должны поговорить с армией, — высказал свое мнение Битургон.
Дадераг уронил голову на сцепленные в замок руки.
— Мой народ, мой бедный народ, — пробормотал он. — Старики, женщины, дети. Невинные души.
Верцингеториг вздохнул.
— Я не смогу, — произнес он.
— А я смогу, — сказал Битургон. — Но пусть решает армия.
— Если должна решать армия, — сказал Критогнат, — тогда на что у нас царь?
Кресло скрипнуло, Верцингеториг резко встал.