Глаза Верцингеторига неотступно следили за Цезарем. Тот все еще был в седле. Какой замечательный воин! Победа на его стороне, но бреши в периметре уже ремонтируют — на случай новой атаки. А легионеры, занятые тяжелым трудом, все же находят силы приветствовать полководца, словно и впрямь верят, что, пока он сидит на своем счастливом коне, удача их не покинет. Уж не считают ли они его богом? А почему бы и нет? Даже Туата любят его. Если бы Туата не любили его, победили бы галлы. Иноземец пришелся богам кельтов по нраву. Наверное, совершенство высоко ценится богами любого народа.
В своей комнате, освещенной лампами, Верцингеториг снял с золотой короны все еще пахнущий омелой покров. Сел перед ней и замер без движения. А часы шли, звуки и запахи пробирались в окно. Громкий смех из долины. Это римляне торжествуют победу. Слабое бормотание. Это Дадераг привел брошенных всеми мандубиев в крепость и кормит их бульоном, сваренным из последнего мяса. Бедный Дадераг! Запах бульона вызывал тошноту, как и вонь разлагающихся внизу трупов. И над всем этим — безмолвствующие Туата. Их безмолвие подобно беззвучному грому. Наступал безрадостный рассвет. С галлами все было кончено. И с ним, разумеется, тоже.
Утром он говорил с оставшимися в живых. Дадераг и Битургон стояли рядом. О Критогнате никто не слышал. Он был где-то внизу, мертвый, умирающий или плененный.
— Все кончено, — сказал Верцингеториг собравшимся. Голос его, сильный и ровный, был хорошо слышен всем. — Объединенная Галлия остается мечтой. Мы окончательно утратили независимость. Римляне станут хозяевами над нами, хотя я не думаю, что враг столь великодушный, как Цезарь, принудит нас пройти под ярмом! Я верю, что он хочет мира, а не истребления уцелевших. Сытый и здоровый галл больше полезен Риму, чем мертвый.
На его исхудавшем лице не дрогнул ни один мускул. Он спокойно продолжил:
— Туата любят павших на поле боя, никто не пользуется у них большей честью. Но друиды не приветствуют самоубийц. В других местах, я знаю, люди предпочитают смерть плену. Киликийцы убили себя, когда к ним пришел Александр Великий. И греки Азии. И италийцы. Но мы так не поступим. Эта жизнь — испытание, которое мы должны вынести, пока она не закончится естественным образом, независимо от того, какую форму примет этот конец.
Он помолчал.
— Я прошу вас — и прошу передать тем, кого здесь нет, — обратить ваш ум и энергию на то, чтобы сделать Галлию великой страной, заслуживающей уважения римлян. Вы должны снова разбогатеть и многократно умножить свое богатство. Ибо однажды — когда-нибудь! — Галлия снова поднимется! И это не пустая фантазия! Галлия снова поднимется! Галлия вынесет все, ибо она огромна! Сквозь годы рабства и низкопоклонства, через которые вам придется пройти, лелейте эту мечту! Я уйду, но запомните мои слова! Однажды Галлия, моя Галлия возродится! Придет день, и она будет свободной!
Все молчали. Верцингеториг повернулся и пошел в дом, за ним следовали Дадераг и Битургон. Галльские воины медленно разошлись, мысленно повторяя слова царя, чтобы потом передать их своим детям.
— Остальное предназначено только для ваших ушей, — сказал Верцингеториг в пустом помещении для совещаний.
— Сядь, — тихо произнес Битургон.
— Нет, нет. Битургон, вполне возможно, что Цезарь возьмет тебя в плен как вождя великого и многочисленного народа. А ты, Дадераг, думаю, будешь свободен. Я хочу, чтобы ты пошел к Катбаду и повторил ему все, что я сказал нашим людям. И еще скажи, что я начал эту кампанию не для того, чтобы прославиться. Я сделал это ради освобождения моей страны от иноземного ига. Все — для общего блага, и ничего — для себя.
— Я передам все в точности, — пообещал Дадераг.
— А теперь вы двое должны принять решение. Если вы потребуете моей смерти, я приму ее здесь, в Алезии, принародно. Или пошлю делегатов к Цезарю.
— Пошли делегатов, — сказал Битургон.
— Передайте Верцингеторигу, — сказал Цезарь, — что все осажденные воины должны сложить оружие и кольчуги. Это надо сделать прямо с утра. Пусть они бросят все мечи, пики, луки, стрелы, топоры, кинжалы и булавы в нашу траншею. А также кольчуги. Только тогда вашему царю, Битургону и Дадерагу разрешается спуститься вниз. Я буду ждать там. — Он показал на площадку под крепостью. — На рассвете.
Он велел построить небольшой помост высотой в два фута, а на него поставить курульное кресло. Рим принимает эту капитуляцию, поэтому проконсул не будет вооружен. Тога с пурпурной каймой, темно-бордовые туфли с консулярскими (в форме полумесяца) пряжками, на голове венок из дубовых листьев — corona civica, награда за личную храбрость на поле сражения (единственная награда, какую Помпей Великий так и не получил). Длина ничем не украшенного жезла из слоновой кости равняется длине предплечья. Один конец зажат в ладони, другой упирается в сгиб локтя. Рядом — лишь Гиртий.