На Эгнациевой дороге сильно потрепанная конница Помпея столкнулась с самим Помпеем, который решил нагнать армию Цезаря. Ночь противники провели на противоположных берегах Генуса, а на другой день к полудню Цезарь ушел. Помпей тоже протрубил сигнал к общему построению, однако обнаружилось, что, не подозревая о желании своего генерала задать противнику новую трепку, некоторые солдаты вернулись на Петру, чтобы забрать оставленное там имущество. Всегда ревностно относившийся к численности своей армии, Помпей решил их подождать. И так и не догнал Цезаря. Тот, как призрак из подземелья, все маячил перед ним и маячил, а в районе Аполлонии бесследно исчез.
К двадцать второму квинктилия Помпей и его армия возвратились на Петру, чтобы отпраздновать как подобает свое торжество и поскорее послать сообщение в Рим. Цезаря больше нет! Поверженный Цезарь отступает сломя голову! И если кто-то сомневался, можно ли считать поверженным полководца, совершающего маневр во главе своей армии, потерявшей лишь тысячу человек, то он держал свои сомнения при себе.
Впрочем, люди всегда рады праздникам, а счастливее всех в этот день был Тит Лабиен, который триумфально провел за собой несколько сотен солдат из девятого легиона, захваченных во время сражения в плен. Перед Помпеем, Катоном, Цицероном, Лентулом Спинтером и Лентулом Крусом, Фаустом Суллой, Марком Фавонием и всеми остальными Лабиен продемонстрировал свою сверхъестественную жестокость. Солдат девятого сначала осмеяли, потом выпороли, затем Лабиен взялся за раскаленные щипцы, хитрые ножички, пинцеты, колючие ремешки. Только после того как все пленники были ослеплены, изуродованы и оскоплены, Лабиен наконец повелел их обезглавить.
Потрясенный Помпей беспомощно смотрел на все это, испытывая неодолимую тошноту. Казалось, он не понимал, что в его власти остановить Лабиена. Он ничего не сделал и ничего не сказал ни во время пыток, ни после, когда брел в свой шатер.
— Он не человек, он чудовище! — сказал, догоняя его, Катон. — Почему ты разрешил ему такое, Помпей? Что с тобой? Мы же только что разбили Цезаря, а ты все отмалчиваешься, демонстрируя свою беспомощность, неспособность контролировать своих легатов!
— А-а! — воскликнул Помпей, чуть не плача. — Чего ты от меня хочешь, Катон? Чего ты от меня ожидаешь, Катон? Я не настоящий главнокомандующий, я — кукла, которую каждый считает себя вправе дергать туда-сюда! Как контролировать Лабиена? Я что-то не видел, чтобы ты вышел вперед и сам попытался его урезонить! Как контролировать землетрясение, Катон? Как контролировать извержение? Как контролировать человека, перед которым трепещут германцы?
— Я не могу поддерживать армию, в которой творится такое! — сказал верный своим принципам критик. — Если ты не выгонишь Лабиена из наших рядов, наши пути разойдутся!
— И пожалуйста! Уходи! Я это как-нибудь переживу! — Помпей перевел дыхание, потом крикнул вдогонку Катону: — Ты кретин, Катон! Ты чистоплюй! Неужели ты не понимаешь? Никто из вас не умеет сражаться! Никто из вас не может командовать! А Лабиен может!
Он вернулся к себе, там его ждал Лентул Крус. О противный!
— Вонь, как на бойне! — презрительно воскликнул Лентул Крус, принюхиваясь. — Мой дорогой Помпей, неужели ты должен держать при себе подобных животных? Неужели ты не можешь сделать хоть что-нибудь правильно? Зачем ты объявляешь о великой победе над Цезарем, когда тот вовсе не разгромлен? Он просто исчез! А ты его даже не ищешь!
— Хотел бы и я исчезнуть куда-нибудь, — процедил сквозь зубы Помпей. — Если ты не можешь предложить ничего конструктивного, Крус, не тяни время. Ступай, пакуй свои золотые тарелки и рубиновые бокалы! Мы выступаем.
И в двадцать четвертый день квинктилия он действительно выступил, оставив в Диррахий пятнадцать когорт раненых под патронажем Катона.
— Если ты не возражаешь, Магн, я тоже останусь, — сказал, нервно вздрагивая, Цицерон. — Боюсь, на войне от меня мало пользы. Вот если бы мой брат Квинт был с тобой! У него большой воинский опыт.
— Да, оставайся, — устало согласился Помпей. — Ты будешь здесь в безопасности, Цицерон. Цезарь идет в Грецию.
— Откуда ты знаешь? А что, если он остановится в Орике и перекроет тебе путь в Италию?
— Только не он! Он просто пиявка. Репейник.
— Афраний хочет, чтобы ты отказался от идеи восточной кампании и поскорее вошел в Рим.