За исключением нескольких станиц: Кавказской, Ладожской, Усть-Лабинской и еще одной-двух, напоминавших русские уездные города, все остальные состояли из типичных малороссийских белых хат, с неизбежным вишневым садиком, с желтыми подсолнухами во дворе, да еще с журавлем-колодцем. Станичные улицы утопали в пыли или в грязи. О мостовых в станицах еще не думали.
Громадные пространства полей отделяли станицу от станицы. И вдоль прежней «линии»[63] местами еще догнивали «вышки» старого времени, на которых когда-то дежурили сторожевые казаки, зорко охраняя край от внезапных набегов черкесов[64].
Да, жилось тихо, спокойно и обильно! Справлялась «царская служба»[65], на которую семье казака, правда, приходилось порядком тратиться, потому что казак должен был являться на службу со своим конем и обмундированием. Но в последующие за службой годы — довольно безмятежная сытная жизнь и только немного работы.
Флегматичность, неподвижность, лень и любовь к горилке и люльке были чисто хохлацкие.
Как-то ехали мы целою семьей в Новороссийск. Около Копыла, позже переименованного в станицу Славянскую, — переправа на пароме через Кубань.
Ямщик, соскочив с козел, бегает, «гукает» паромщика:
— Алексий! А, Алексий!!
Молчание.
Бредет на поиски. На самом берегу, под стогом сена, слышен храп.
— Алексий! Подай перевозу!
Храп.
— Алексий! Чи це ты?
Шевеление. Зевок во весь рот.
— Ни! Це не я…
Повернулся на другой бок. И снова раздался храп.
Отцу, вместе с ямщиком, толчками в бок и угрозами, удалось, наконец, внушить паромщику, что Алексий — это именно он сам и есть.
Кубань… Эта мутная, быстрая река от детских лет представлялась мне особенно грозною. Много страшного наслушался я в детстве о том, как в ее бурных водоворотах тонут беспомощно казаки, а особенно казачата. И когда в темноте приходилось переплывать через эту мутно-загадочную реку, тускло отражавшую в ряби течения свет паромного фонаря, в душу западал страх:
— Скорее бы на ту сторону…
Переправа, длившаяся десяток минут, казалась бесконечной.
Екатеринодар был тогда только военно-административным центром, с ничтожно развитой промышленностью. Она стала расцветать лишь после проведения железной дороги. До того же времени военная казачья жизнь служила главным интересом.
На улицах — почти исключительно казачьи бешметы или черкески. Иногородных крестьян или торгашей армян — только немного. Лучшие дома — военные учреждения, да еще жилища более богатых казаков.
Казачьи полки и сотни на пыльных улицах… Движутся ряды за рядами — песенники впереди. В разноцветных черкесках, в больших барашковых папахах — даже в лютую жару, на лошаденках всевозможных мастей. Сверкают на солнце винтовки, искрится грань шашек и кинжалов; колышутся цветные сотенные значки[66]…
А казачьи джигитовки! Сколько захватывающего в этой конной игре казаков, безумно смелой, рискованной для жизни.
Наклонится казак на полном карьере, скользнет под брюхо лошади, — и вот он уже на другой стороне коня и снова в седле… Мчится казак, стоя на седле и размахивая ружьем… Подхватывают казаки на полном скаку мнимо раненного товарища… Два-три скачущих образуют вместе сложную группу, иногда даже двухярусную!
Ну, иной раз на плацу увидишь, как сорвался бедняга, и его уносят…
Празднества в высокоторжественные дни!
В арсенале, на окраине города, хранились войсковые регалии: старые казачьи знамена, затем знамена, отбитые в боях у неприятеля; булавы, перначи[67], царские грамоты войску в роскошных бархатных папках и т. п.
В высокоторжественные дни все эти регалии выносились к войсковому собору. Составлялась длинная процессия из офицеров, урядников и почтенных седобородых казаков. Торжественно несут среди улицы лес знамен и другие регалии, каждый с двумя ассистентами. Толпы народу сопровождают процессию по тротуарам.
На соборной площади происходил казачий круг; совершалось молебствие. Потом парад, салют из пушек, и длинная процессия в том же порядке относила регалии в арсенал.
Но вся масса кубанского казачества была малокультурной, диковатой. С женами нередко обращались жестоко. Побои жен нагайкою случались не только в простых казацких семьях, но бывали и в офицерских — я лично бывал тому свидетелем.
Казакам была свойственна скупость, доходившая до таких, например, курьезов, как отобрание ранее сделанных подарков. Эта манера породила и особый термин:
— Черноморский подарок!
Значит, подарок, который может быть и отобран дарившим.
Среди кубанского казачества и тогда существовала определенная враждебность к русским. Корни враждебности уходили к Запорожской Сечи, но, должно быть, усилились насильственным переселением казаков на Кубань. С годами враждебность затихала, но никогда не умирала. И она явно и пагубно выявилась в эпоху борьбы генерала Деникина с большевиками.
С этою враждебностью мы столкнулись тотчас же по приезде в Екатеринодар. Москали или кацапы — такое прозвище было для нас обыденным на протяжении долгого ряда лет. Более культурные казаки выражались корректнее:
— Мы — казаки; вы — русские…
