— Ваше сиятельство, полковник Гайкович испросил у вас эти деньги, докладывая, что никаких других средств на вознаграждение помогавших в борьбе с данной шайкой разбойников у него нет. Это было неправдой, он позволил себе обмануть высшую кавказскую власть. Как раз перед этим он собрал с населения Белоканского участка именно на эту цель тысячу рублей, о чем, однако, позволил себе скрыть от вашего сиятельства. Но одновременно с этим Гайкович обманул и население, потому что ни из ассигнованных вами денег, ни из собранных с населения никто из имевших право на награду ее ни в малейшей мере не получил. И та, и другая тысяча оставались в личном распоряжении Гайковича вплоть до времени, пока я не сделал ему этот самый запрос. Встретившись с фактом такого двойного обмана, я естественно был в затруднении, не зная, какой именно образ моих действий ваше сиятельство признаете менее неправильным. Я сознавал, что, если я сделаю тот запрос Гайковичу, который я и сделал, я рискую, что вы меня упрекнете за это, как оно в действительности и произошло. Но я опасался и другого упрека со стороны вашего сиятельства, именно, чтобы вы не сказали мне: «Разве я для того командировал вас на ревизию, чтобы вы, видя заведомый обман со стороны ревизуемого и высшей власти, и населения, ничего бы не предприняли для разъяснения? Вы не оправдали моего доверия!» И я решил лучше подвергнуться упреку с вашей стороны за некоторое, быть может, превышение власти, чем более для меня больному упреку за то, что я не оправдал оказанного вами мне доверия. Вот почему, ваше сиятельство, я и сделал этот запрос Гайковичу!
Смотрю на Воронцова-Дашкова. Он добродушно улыбается.
Это было кризисом. Лед — сломан.
Продолжаю доклад, концентрируя собранный материал. Граф внимательно слушает, более не прерывая. Но не выдерживает Мицкевич:
— Этого быть не может! Откуда вы это взяли?
— Исключительно, ваше превосходительство, из документов и протоколов. Они у меня здесь. Прикажете предъявить?
Я потянулся к портфелю.
— Нет!.. Не нужно!
Мицкевич отодвинулся в тень и больше в доклад не вмешивался.
Особенное впечатление произвела на Воронцова-Дашкова история с Мурадовым и с фальсификацией Атамалибековым дознания.
Мой доклад продолжался часа полтора. Когда я кончил, граф сидел задумавшийся и молчал.
— Да, — сказал он потом, — обманы, подлоги, трусость, насилия… Это, действительно, невозможно! А? — покосился он в сторону Мицкевича.
— Так точно, ваше сиятельство! — поспешил поддакнуть хитрец. — Невозможно!
Петерсон, сидевший до сих пор незаметно, видя мою победу, приблизился и улыбался во все лицо.
— Благодарю вас за ревизию! — обратился ко мне Воронцов-Дашков.
— Простите, ваше сиятельство, если были допущены какие-либо ошибки! Не ошибается, кто ничего не делает. А у нас дела было очень много.
Граф улыбался со всей возможной для него любезностью.
Точно по волшебству в бюрократическом мире Тифлиса настроение переменилось. Теперь стало модным говорить комплименты и похвалы моей ревизии.
Исполнительные действия перешли в руки Петерсона, который действовал по соглашению со мной. Мицкевич отошел в сторону.
Первым нашим шагом было дать на утверждение наместника доклад об Атамалибекове. Последовало распоряжение: «Отрешить от должности старшего помощника начальника округа Атамалибекова и возложить временное исполнение его обязанностей на входящего в состав ревизии капитана Тронова»[581].
Это был сильный удар, потрясший Закатальский округ. Всесильный Сейфула, пред которым все население трепетало, был прикончен.
Фонтаном брызнули по всем адресам письма от Гайковича. Он полагал, что дело поправимо, и настаивал на отмене распоряжения об увольнении Атамалибекова. Но — поздно, к его словам кредита более не было.
Подъехавший тем временем из Закатал Д. Д. Стрелков привез дополнительные материалы, и по новому докладу Атамалибеков был предан суду[582].
Положение в Закаталах Тронова оказалось трудным. Гайкович просто-напросто его игнорировал, не допуская ни к каким делам. Он все еще надеялся на возвращение Атамалибекова.
Ко мне стал ходить тесть Тронова, тифлисский нотариус Мгебров, с просьбами об отозвании Тронова в Тифлис, ввиду тяжелой служебной обстановки.
— Что делать! Мы отлично сознаем трудность его положения. Но она только временная. Пусть потерпит!
Тем временем я спешно писал отчет по ревизии. Мы работали очень напряженно, вместе со Стрелковым, но поспел отчет только через полтора месяца. Он составил том, свыше трехсот страниц большого формата.
Я старался все обосновать на документах. Самого Гайковича я представлял не преступником, а человеком, которого Атамалибеков систематическим запугиванием довел до болезненного состояния. Поэтому я предлагал дать Гайковичу продолжительный отпуск для укрепления его психики и нервов, после чего он мог бы и продолжать службу, но, конечно, на ином месте. Вместе с тем я представил наместнику ряд своих соображений по разным закатальским делам.
