Я все же настоял, а между тем Петерсон оказался прав. Я уже говорил, что после назначения Авдеев заявил о желании молиться на мой портрет (стр. 445), а впоследствии сделал мне все то зло, какое было в силах его мелкой души.
Он стал, между прочим, меньше заботиться о привлечении частных заказов. Заработки типографии сделались хуже. Так как к тому времени против меня шла кампания, и было видно, что мне придется уходить, он вовсе перестал стараться и этим поставил меня в весьма трудное положение, о чем будет еще говориться.
Примерно через год, накануне моего ухода, кто-то из сослуживцев открыто упрекнул Авдеева:
— Вы решительно всем обязаны Всеволоду Викторовичу, а между тем продали его, как Иуда продал Христа за тридцать сребреников!
— Что вы! — возразил Авдеев. — Это Христа продали за тридцать сребреников. А за Стратонова можно было взять и дешевле.
Лето кое-как с газетою прошло, а с сентября редакция и контора «Кавказа» перешли в новое помещение на Головинском проспекте, в дом Мдивани[647], где вместе с тем была и моя квартира.
Для Белинского кончились красные дни Аранжуэца. Раньше он работал между выпивкой на газетный счет и лишь столько, сколько ему казалось необходимым. Теперь всякие выпивки с корнем кончились, а работать понадобилось приходить в новое помещение и притом на весь рабочий день.
А так как на его работу я положиться не мог, то взял еще в редакцию секретаря, кем-то мне рекомендованного молодого юриста Леграна.
Вскоре я обнаружил, что происходит что-то неладное. Начались неудовольствия и со служащими, и с сотрудниками, которые сносились со мною через Белинского. Так, Легран быстро попал под влияние Белинского и стал работать так неудовлетворительно, что через два месяца я его был вынужден уволить.
Между прочим, после большевицкой революции я слышал, что некто Легран в Тифлисе, тотчас же переметнувшись в ряды большевиков, стал в Закавказье видным их дипломатом. Позже этот самый Легран стал дипломатом-большевиком на Дальнем Востоке и в Харбине, где у него были весьма некрасивые в нравственном отношении истории, о чем немало писалось в газетах. Не знаю в точности, не был ли это тот самый Легран, что работал у меня в редакции.
Стали возникать неприятности с Макаровым, очень ценимым мною сотрудником, и Белинский придумал будто бы предложенный Макаровым самим, но в общем обидный для Макарова компромисс денежного характера. Возникли денежные неприятности с генералом Потто, который заявил о своем полном уходе из числа сотрудников.
Отказался служить корректор Радике. Белинский, уверяя, что он присмотрит за корректурой, склонил взять корректором малоопытного студента Крыжановского. Вскоре пришлось его уволить, а Крыжановский через Казаналипова подал жалобу наместнику…
Было очевидно, что кто-то из близких мне сотрудников мутит и интригует, и, конечно, это был А. Ф. Белинский, подкапывавшийся под меня, чтобы восстановить свое положение.
Я уже упоминал, что, по неизвестной мне до сих пор причине, Казаналипов счел за личную обиду передачу мне издания газеты «Кавказ» и с тех пор стал моим врагом, вредящим по мере сил наговорами на меня по газетным делам Воронцовой-Дашковой, а та все это переносила мужу.
В ноябре 1910 года приехали в Тифлис концертировать две довольно известные тогда артистки сестры Чернецкие. Мне не было известно, что Казаналипов — их хороший знакомый и что он всячески одной или обеим Чернецким протежирует.
Постоянного рецензента по концертам у меня в ту пору не было, и я командировал для этой цели давно уже напрашивавшегося на сотрудничество по музыкальной части чиновника особых поручений при тифлисском губернаторе князя П. Г. Бебутова.
Он написал без сомнения справедливую, но резкую рецензию о концерте. Так как отрицательные сведения о концерте были у меня и с других сторон, то я эту рецензию, после соответственного редактирования, дал в печать[648].
В день, когда рецензия появилась, был в помещении «Артистического общества» большой бал в пользу мусульманского благотворительного общества. Хозяевами бала были объявлены г-жа Петерсон и Казаналипов.
На балу, когда я стоял, беседуя с родственником Султана-Крым-Гирея, военным топографом подполковником А. Х. Султ[ановичем] Клычевым, и еще кое с кем, подходит Казаналипов и резко бросает мне:
— Ваш рецензент написал хамскую рецензию о Чернецких!
Он тотчас же уходит.
Я говорю Клычеву:
— Вы близкий человек к Казаналипову! Прошу вас, подойдите к нему и скажите, что после его выходки в отношении рецензента газеты, редактором которой я состою, я исключаю Казаналипова из числа моих знакомых. Предупредите его также, чтобы он не протягивал мне руки, потому что она повиснет в воздухе без ответа!
Клычев замялся:
— Знаете, мне как-то неудобно ему это сказать…
— Как хотите!
Я отошел в сторону.
Через полчаса подходит ко мне Клычев:
— Знаете ли, я решил, что дворянин не может отказать дворянину в таком поручении, какое вы мне дали.
— Спасибо!
— Да! Я говорил с Казаналиповым. Передал ему ваши слова. Он выслушал и спросил:
— Больше ничего?
