Настал и день свадьбы. В семье невесты — празднество и ликование. Много приглашенных и в церковь, и на дом. Целый день идут приготовления к свадьбе. Но жениха не видно.
Сначала его ждут спокойно. Потом — начинают беспокоиться. Пора уже и в церковь собираться.
Встревоженные шафера едут на квартиру Пэта. Открывает денщик:
— Где же твой поручик?
— Так что не могу знать, ваше высокоблагородие! Их благородие, как выехали вчера-с в лагери, до сих пор не возвращались!
В лагерь? Но шафера сами из лагеря. Пэта там нет…
……………………
— Ну, что же? Привезли?
— Где же, наконец, жених?
Хмурый вид шаферов сам говорит за себя. Невеста близка к обмороку…
……………………
На домашнем совете мы решили, что Пэта надо, во что бы то ни стало, от этого брака спасти. Владимир Иванович поехал к командиру его полка. Начальнику инспекторского отделения отказа в военной среде не бывало, и командир разрешил Пэту немедленно отпуск на два месяца. Уговорились, однако, что приказ об отпуске будет отдан лишь на следующий день.
Как раз в этот день отходил из Одессы в Батум пароход «В. К. Ксения»[171], которым командовал мой дядя Николай Исаевич. Часа за два до отхода «Ксении» Ольга Ивановна подъехала на пролетке к лагерям стрелковой бригады, на Среднем Фонтане. Вызвали Пэта — он от волнения с утра не находил себе места. Товарищи-офицеры приписывали это предсвадебному волнению. Усадила О. И. Пэта на пролетку и увезла прямо на пароход. До отхода посадили Пэта вниз, в каюту.
Отправленное невесте письмо с отказом, по недоразумению, было вскрыто лишь на другой день.
Сначала невеста и ее родные рвали и метали от гнева. Но кончилось все благополучно. Невеста сперва уехала от скандала на несколько месяцев из Одессы, а возвратившись, сумела поймать кого-то более искусно.
Так товарищи прозывали моряка Льва Карловича Русецкого. Он был близким другом Николая Исаевича.
Фигура — действительно напоминала гориллу: громадного роста, сутулый, неуклюжий, с длинными руками, которые он как будто не знал, куда девать. Рыжие лохматые волосы. Живой, подвижный и с непрерывной игрой выразительного лица.
Самородок по разносторонней одаренности! При этом еще талантливый юморист. И к своей личной жизни, и к службе относился одинаково с юмором. Нигде долго не служил: начинавшаяся карьера всегда прерывалась каким-нибудь служебным анекдотом. Однако, благодаря своим способностям, он быстро устраивался опять. Он перебывал: капитаном парохода, педагогом, механиком, фотографом, полицейским надзирателем в порту, директором частных мореходных курсов, фермером, метеорологом, контролером поездов и еще многим другим. Построил собственной системы самопишущий прибор для записывания силы и направления ветра (анемограф). На арендуемом близ Одессы огородном участке соорудил себе домик в стиле морской каюты с иллюминаторами. При доме устроил астрономическую обсерваторию, с им самим монтированным телескопом…
Жен менял так же часто, как и профессию.
Русецкий любил занимать общество рассказами. Сопровождал их необыкновенной мимикой и заставлял присутствующих покатываться от смеха.
Заказал он себе брюки. Но портной сшил их, по его мнению, из плохого материала. Русецкий говорит:
— Платить за такую дрянь я не стану!
— Ну, и что вы, господин капитан. Я буду жаловаться мировому судье!
— Жалуйтесь, господин Янкель!
Вызывают Русецкого в камеру судьи. Он приходит со свитой свидетелей — «осликов». Так он называл слушателей своей «академии» — подготовительных морских курсов.
— Ответчик, вы получили от истца брюки?
— Получил, господин судья.
— Почему же вы отказываетесь платить?
— Почему? А вы сейчас, господин судья, и сами увидите. Только прошу вас хорошенько всмотреться. Нуте-ка!
«Ослики», по его команде, вытягивают брюки, точно флаг, между мировым судьей и Русецким.
В публике смех. Судья с трудом сдерживает улыбку.
— Видите ли вы меня, господин судья?
— Не вижу…
— Вот удивительно! А я вас, господин судья, так даже очень хорошо вижу!
«Ослики», заглядывавшие из‐за спины Русецкого, заревели:
— И мы вас видим, господин судья! Хорошо видим!
В зале гомерический смех. Смеется уже и судья. Смеется даже истец.
— А вы, господин судья, еще спрашиваете, почему я не плачу?
Этот довольно неудачный памятник, стоящий на конце Приморского бульвара, открывало Одесское Славянское общество[172]. Его председателем был в то время выборный мировой судья, почтенный, уже седой старик С. И. Знаменский.
Имя Пушкина слишком сильно связано с Одессой. И в местном обществе, с университетом во главе, торжество это вызвало большой подъем. Множество обществ, организаций и учреждений готовили венки, конкурируя в остроумии и изяществе.
Откликнулось и студенчество; на сходке были избраны делегаты. На собранные в складчину несколько десятков рублей мы соорудили громадный венок из лавров и дубовых листьев, перевитый лентой национальных цветов. Не богатством, а величиной венок превосходил все остальные. Мы его могли нести лишь по два вместе, на большой крестообразной подставке.
