Зачем опять мне вспомнился Восток!
Зачем пустынный вспомнился песок!
Зачем опять я вспомнил караваны!
Зачем зовут неведомые страны!
Зачем я вспомнил смутный аромат,
И росной розы розовый наряд![238]
В Азию! Казалось, что отрываемся от родного, привычного… Наступает что-то новое… И это новое начинается за бутылочно-зеленым Каспийским морем.
Вот оно, это море!
Порт в Баку заполнен пароходами. Они, однако, нам, привычным к пароходству на Черном море, кажутся какими-то шхунами, а не пароходами. Один из самых маленьких — его звали «Князь Барятинский» — должен нас доставить туда, на Восток.
Выползла эта шхуна из Баку. Моросит дождик, сыро. Грустные, безотрадные картины! Мертвая морская пустыня. Редко-редко близ берегов болтается на зыби одинокое суденышко… Кренит его влево, вправо, и снова: лево-право. Берега окрестностей Баку безлесны, скалисты и точно прокопчены нефтью.
Валясь со стороны на сторону, медленно режет наш старик «Барятинский» волны Каспия.
— Пожалуйте обедать!
Маленькая кают-компания, два сервированных столика. В стороне стол, обильно заставленный разными напитками и всевозможными закусками. Гмм, здесь, по-видимому, кормят неплохо…
Появляется капитан:
— Милости прошу, господа, закусить!
Пассажиры усердно налегают на закуски и водки, довольные щедростью буфетчика. Увы, вышла ошибка. Гурманы думали, что все это угощение с возлияниями идет в счет уже оплаченного с билетом продовольствия. А на другое утро подали им довольно грозные особые счета «за закуски и напитки».
Среди пассажиров — ксендз и православный священник. Поострили над дурным предзнаменованием: быть непогоде! Ради шутки, усадили их за столом рядом. Ксендз, начисто выбритый, бойкий, светский — блеснул в разговоре начитанностью и воспитанностью. Военный попик выглядел рядом с ним совсем жалко: лохматый, понурый, с семинарским выговором… К тому же плохо справлялся с вилкой и ножом.
Качка заметно усиливается. Ох, уж это духовенство… К средине перехода — мало кто на ногах. Из кают доносятся неблагозвучные последствия укачивания и стоны.
Много раз впоследствии переплывал я Каспий, и только два или три раза это проходило без ощутительной качки. Удивительно неспокойна средина этого моря!
К утру беспокойная тряска стала стихать. Когда смогли выйти на палубу, перед глазами уже развертывались прибрежные отмели. А вдали виднелись берега — песчаные, пустынные, низкие, без малейшего признака растительности. Только песок да камень!
Но зато все залито ярким жгучим солнцем!
— Вот она, Азия!
«Барятинский» подходил к главному тогда нашему порту азиатского побережья Каспия, к Узун-Ада[240].
Это был какой-то странный каприз большого полководца М. Д. Скобелева — создание порта Узун-Ада!
С победителем не спорят. Слава покорителя туркмен была в апогее, и со Скобелевым согласились, когда он потребовал создания на пустынном берегу этого искусственного порта. Скобелев пренебрег Красноводском, а это — сравнительно неплохая природная гавань. К тому же он имел уже за собой и долголетний портовый стаж и состоял из порядочного уже поселка.
Взамен этого на пустом, ненаселенном берегу, стали буквально из ничего возводить порт. И уже отсюда известный «строитель-генерал» Анненков быстро повел через пески и пустыни чудо техники того времени — Среднеазиатскую железную дорогу…[242]
В ту пору Узун-Ада действовал уже несколько лет.
Пароход идет между безжизненными — или они только кажутся такими — островами и песчаными отмелями. Глазам больно от солнечных лучей, которые отражаются песками и каменистыми равнинами. В порту стоит несколько грузовых пароходов и стая парусников. Длинные деревянные мостки пристаней.
«Князь Барятинский» ошвартовывается. И на него вдруг хлынула с берега толпа мундирных людей — аристократия поселка.
Приход, два раза в неделю, почтово-пассажирского парохода для местного населения — событие. Это — вся его связь со внешним миром. Приходит почта, проезжают, дальше на восток, новые лица, а часто встречаются и старые знакомые. Они возвращаются в Среднюю Азию с ворохами новостей и впечатлений. Это — живые свидетели того, что делается там, в России. То, что здесь, только с трудом может быть принимаемо также за Россию…
На пароходе можно местным властям вкусно поесть и выпить. В Узун-Ада торговли, в сущности, нет, разве неприхотливые лавчонки для солдат и персов-чернорабочих.
Немногочисленные нотабли[243] порта спешат заполнить уже приготовленные для их приема в кают-компании столы и вкусно чавкают бутербродами со свежей икрой, запиваемой водкой и кахетинским вином.
У нас же — забота о доставке громадного багажа — приданое молодой жены — на вокзал.
— Где же здесь извозчики?
Смеются:
— Какие же в Узун-Ада извозчики? Возьмите амбалов!
