И все было бы хорошо, но в один прекрасный день в доме Лейлы зазвонил телефон. Это был милицейский чин, который крышевал подпольную студию Авербуха и Щербинина. С ним расплачивалась сама Лейла, не привлекая порнографов.
— Все, — сказал милицейский начальник, — контору вашу я больше охранять не могу. По городу идет большой рейд.
— Какой еще рейд? — поинтересовалась Лейла, хотя уже поняла, что лавочку пора прикрывать.
— Борьба с секс-индустрией. А на вас в местном отделении лежит несколько заявлений.
— От кого? — оторопела Лейла.
— Да от соседей. Все видят, что к вам какие-то девки подозрительные ходят. Ну старухи и пишут, которым все равно делать нечего… Так что я тебя предупредил.
Лейла положила трубку и тут же послала Мотю предупредить порнографов о приближающейся опасности.
Авербух и Щербинин обсуждали отснятый материал нового фильма.
— Девчонка не особенно, — щелкал языком Авербух.
— Да, — соглашался Щербинин, — той девчонке все двадцать восемь дашь.
— Да ей, наверное, так и есть.
— Вряд ли. Но, может, это и к лучшему.
— А что? — Авербух проявлял знание дела. — В Голландии, насколько мне известно, порнография официально разрешена…
Раздался настойчивый, требовательный звонок в дверь.
Щербинин с Авербухом переглянулись, оба встали и подошли к двери. Авербух посмотрел в глазок.
— Кто? — Щербинин насторожился.
— Мотя, кто же еще, — ответил Авербух и открыл дверь.
— Быстро, — Мотя едва переводил дыхание, — уходите, слежка за вами…
— Ты уверен? — с иронией переспросил Щербинин.
— У вас нет ни минуты, — отдышался Мотя.
Авербух со Щербининым переглянулись.
— Он это, — ухмыльнулся Авербух, — в детектив с нами решил поиграть, — да, Мотя?
— Какой детектив? — Мотя вытаращил глаза. — У меня информация есть… Короче, надо срочно уходить.
Ему не дали договорить:
— А кто сказал?
— Кто надо, — сердито отрезал Мотя. — Сказали, что у вас нет времени, нужно быстро смываться.
Щербинин и Авербух не мешкая начали собираться. Уложили в сумки кассеты, аппаратуру, упаковали все самое необходимое.
— Хорошо, что девушек отправили…
— Точно… Возни бы с ними было…
— Все, — сказал Мотя.
Теперь в квартире ничего не напоминало о том, что здесь располагалась подпольная студия, на которой снимали жесткое порно. Еще раз проверив комнаты на предмет обнаружения компрометирующих улик, все трое подхватили сумки и, заперев дверь, ушли.
«— Ты кто такой, откуда?
Я ему не сразу ответил. Мало ли, думаю. А потом решил: чего мне особенно прятаться? Если Голубя на меня наведут, так им имени моего для этого не надо. Одна татуировка чего стоит. По ней меня всякий, кто в курсе, узнает.
— Колей, — говорю, — зовут. Книжник — кличка. А сам из Вышнегорска.
— Это где?
Мы тогда с теми двумя по проспекту ехали. Длинный такой. Не помню названия. Там еще площадь посередине и памятник железный. Гагарину. А может, и не Гагарину, черт его знает. Я по сторонам глазею. Во-первых — просто интересно, я на машине еще в том районе Москвы не ездил, а во-вторых — пока дома на проспекте разглядываю, думаю, как да что отвечать. За дурачка держат — ладно. То и буду из себя строить.
— Вы, дяди, не знаете, наверное. Там завод цементный. Во-от такой большой.
И руками размахиваю — типа показываю, какой большой у нас завод! Они кивают, ничего. И все улыбаются. Особенно тот, за рулем который. Его
Авербух зовут. А второй — Щербинин. Но это я уже потом узнал, позже. А тогда еду да слушаю, как мне Авербух этот самый втирает:
— Ну ничего, скоро приедем — поешь. Отмоешься.
И со Щербининым переглянулся. Действительно, скоро уж и приехали. Дом обычный, многоэтажка.
Из машины, помню, вылезать не хотелось. И опасался, конечно. А главное — хорошо в той машине. Иномарка. Сиденья удобные. Но вылез. Раз уж приехал — не век же в этой иномарке сидеть.
Поднялись мы по лестнице. Вошли в квартиру. Я глянул — сразу подумал, что у таких перцев хата могла бы и получше быть. Нет, не то чтобы развалюха или бомжатник какой — ничего квартирка. Только видно, что не живут в ней постоянно. У меня-то глаз наметанный. Голубю я бы о такой хате и рассказывать не стал. Ну это пока всю-то не посмотрел — меня сразу на кухню повели, кормить. А что, думаю, начало ничего себе. Поем, по крайней мере, в этом не обманули, а из кухни дверь прямо на балкон открыта была. Если что, соображаю, я на балкон ломанусь, кричать буду. Знаем мы эти дела. Решил — и повеселел вроде даже. Смотрю, Авербух, жердь тощая, из холодильника то да другое достает. Немного, да и фигня в общем-то, я же чувствовал — не живут в этой квартирке, так, заходят. И Щербинин, на эту еду глядючи, морщится:
— Ты бы хоть по дороге в магазин заехал. Я тоже жрать хочу.
— Так ешь, кто мешает? — Авербух лыбится.
— Сам это дерьмо жри.
Дерьмо, понятно, меня и не стесняются, я на стол, на продукты то есть, глянул, по сторонам, туда, сюда — смотрю, посуда вроде есть, к этим двоим поворачиваюсь:
— А масла нет подсолнечного?
Те не поняли сразу, а потом в первый раз на меня как на человека посмотрели:
— А тебе зачем?
— Если есть, я сейчас из этого (на продукты киваю) что-нибудь сварганил бы.
