Говорят, каждый мужчина любит в женщине только своё наслаждение, а каждая женщина любит в мужчине своё чувство и иногда его самого. Полина раз за разом ложится под нож пластического хирурга - ради любимого человека. Любая жертва не видится ей излишней - ни своё тело, ни любовь детей, ни жизнь мужа. Лера день за днём томится в маленькой паутинке, сотканной из постоянного унижения, обид и боли. Её любовь - слепая и всепоглощающая, любовь, которая убивает... Сюжет книги основан на реальных событиях, ведь такой правдоподобной и, в то же время невероятной, может быть лишь сама жизнь.
— Есть будешь? — равнодушно, не глядя на Сергея, спросила Полина и поставила перед ним тарелку с затейливо выложенными и украшенными полуфабрикатами.
Растворимое картофельное пюре веселенькой желтенькой горкой на сочном листике салата, обсыпанное консервированным зеленым горошком, как елка конфетти. Рядом «полностью готовая к употреблению» куриная котлета, только что размороженная в микроволновке. Пустующее пространство огромной белой тарелки покрыто тонкими, нарочито небрежными штрихами кетчупа «с кусочками чеснока и укропом».
Полина сгребла с другого конца стола какие-то листки и ушла в гостиную. Сергей остался на кухне один посреди мраморно-вишневого великолепия мебели и сложной игры мягкого, рассеянного света в декоративных витражах.
Поерзав на мягкой кожаной табуретке, Сергей тупо уставился в тарелку. Потрогал лежащую перед ним вилку. Вилка была винтажная — состаренная, с изящной, расписной фарфоровой ручкой. Очень красивая и удобная к тому же.
Спустя несколько секунд Сергей понял, что пережил потрясение. Очень сильное потрясение. Суть его была предельно проста. Глядя на горячие, исходящие паром продукты, Сергей осознавал, что они вполне съедобные и настоящие, но не верил в это! На уровне чувственного, иррационального ощущения он воспринимал содержимое тарелки, как бутафорию. Театральный реквизит или резиновые, уменьшенные копии продуктов из кукольных наборов «Кухня». Потрясение ощущалось особенно остро из-за того, что Сергей был реально, по-настоящему голоден. Ему действительно хотелось есть. Очень. Но он смотрел в тарелку и… не видел там еды! Внутренне, на уровне просто чувства, он абсолютно не верил, что сможет утолить голод предложенным ему блюдом. Однако сказать этого вслух не мог. Формально все это — и пюре, и котлету, и горошек, и даже кетчуп с кусочками чеснока — вполне можно съесть! Более того, их можно переварить и получить полный набор белков, жиров и углеводов! Если Сергей скажет, что он не верит в такую возможность, — он будет выглядеть сумасшедшим. Или того хуже — мелким домашним тиранчиком, требующим от другого уставшего человека домашних котлет и натурального пюре. Причем требующим без всяких логических оснований, просто из прихоти, дурацкого патриархального предрассудка. Ведь предложенные ему полуфабрикаты — это не какая-нибудь дешевая полусинтетическая дрянь, а «100 % натуральные», без консервантов. Торжество высоких технологий.
Однако пережитый шок оказался только первой волной цунами. Внезапно Сергей осознал, что вот это его жуткое нынешнее ощущение — совсем не новое. Он испытывает ровно то же уже давно. Может быть, не с такой силой, не так отчетливо, но каждый день, из года в год. Точно так же, как эту тарелку с полуфабрикатами, он ощущает свою семейную жизнь. Умом понимает, что она есть. Все необходимые атрибуты присутствуют — двое детей, просторная четырехкомнатная квартира, две машины, регулярный секс и даже стандартный набор проблем, как-то: мелкие ссоры по вопросам организации быта, скука пополам с привычкой в интимной сфере, случайные связи с посторонними людьми пару раз в год. Ничего серьезного. В целом все очень даже аппетитно. Мило, просто, благополучно, обаятельно, как реклама сливочного масла.
Сергей медленно отстранился от тарелки. Выражение лица у него в этот момент было в точности как у актеров, когда те, играя исследователей космических глубин, видят перед собой неизвестную инопланетную субстанцию и мгновенно интуитивно понимают — все, абзац. Им еще не известно, что это за тварь, умом они соображают, что надо тащить ее на корабль, чтобы там, в лаборатории… Но зрители по выражению их лиц в самый первый момент встречи с тварью уже поняли — ничего хорошего из этого не выйдет, а потому начали отчаянно переживать, глядя, как ученые — умные, симпатичные люди, которые, в общем, все правильно делают, — шаг за шагом приближают собственную мучительную гибель. И ужас-то как раз именно от того, что поступают правильно, а все равно помрут.
Сергей медленно встал, постоял над тарелкой, а потом вдруг с неожиданной злостью схватил ее, подошел к раковине, открыл дверцу под ней и вывалил свой ужин в мусорное ведро, затем резкими, яростными движениями сполоснул тарелку и сунул ее в посудомоечную машину.
Глубоко вздохнул. Вынул из шкафчика бутылку коньяка и рюмку. Налил. Поднес ко рту, поморщился и отставил, заранее ощутив жжение — предвестник будущего дискомфорта в пустом, урчащем от голода желудке.
Со стороны коридора послышалось шлепанье босых ног. Вошла дочка Катя.
— Привет, пап, — бросила она, не отрывая взгляда от мобильного телефона и сосредоточенно набирая кому-то sms-ку.
— Привет, — сердито буркнул Сергей.
Тут Катя вздрогнула, услышав новые, тревожные нотки в отцовском голосе, и посмотрела на него.
— Ты чего такой? — спросила она испуганно.
— Жрать хочу, — ответил тот.
