— Спасибо, товарищ Половинкин. Найду дорогу. До трех в редакции. Будь…
— Будь! — хохочет он и убегает.
Смотрю на комсорга, покрытого белым налетом силикатной пыли, и мне не хочется обижать его. Словно про себя, я спрашиваю:
— Что же нам теперь делать?!
— Пожалуйста, — торопится он, — я все скажу…
Ничего путного из разговора с комсоргом не получилось. То есть, он-то рассказывал, как у него идут дела, сколько собрано металлолома, сколько членских взносов и даже сколько в организации «мертвых душ». И все это было мне понятно, но иногда, забываясь, что, наверное, не дозволено корреспондентам, даже если собеседники их — скучнейшие люди, я ловил себя на мысли — как неинтересно было бы это читать! Судил я, разумеется, по себе, да и откуда было взять мне опыт для обобщений…
— Скажи честно, — спросил я, устав слушать, — ты сам доволен работой?
— Нет. А что?
— Надо же что-то делать!
— Надо, — ответил он как-то заученно. — Вот, может, газета теперь поможет…
— Да чем она вам поможет?! У вас же скука, а не жизнь! И за что вам столько грамот понадавали… (Стены кабинета были довольно густо, как я заметил, увешаны красиво обрамленными Почетными грамотами.)
— А это давно, еще до меня давали… Понимаешь, я какой-то тихий… Мне б не комсоргом, а только членские взносы собирать…
— Ну, давай так прямо и напишем?
— А давай!..
С этой минуты толстячок-комсорг приоткрылся мне, стал понятен как человек, запрягшийся в не свойственную ему по характеру работу, как человек добросовестный и скромный, который, может, хотел, да не смог убедить товарищей, что ему не комсоргом быть, а в лучшем случае библиотекарем, выдавать вечером книжки в клубе, чем, кстати, он и занимался до выборов довольно успешно.
Потом он водил меня по заводу, показывал карьер и камнедробилки, печи обжига извести и прессовый цех, автоклавы и складской двор, сводил даже в душевые и угостил свежей газировкой, так что к концу нашей экскурсии я, по его мнению, должен был все знать, все понимать, а главное — он свято верил, что теперь-то, зная, как они делают этот вроде простенький с виду силикатный кирпич, я укажу путь к спасению.
Но недаром сказано, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Ни у комсорга, ни у меня ничего б не вышло, если б не желание (по серьезности замысла — чисто детское!) — утереть нос Славе Половинкину. Мы таки сели и написали с комсоргом! Я там что-то мазюкал, он подсказывал мне фамилии и тэ пэ. На наш взгляд, заметка получилась «ничего». В общем, это была и не заметка, а скорее интервью, если выражаться по-газетному. Как люди в этом деле наивные, в выражениях мы не стеснялись, ведь «для правды» старались. Жаль только, что комсорг категорически отказался подписать заметку.
Как бы там ни было, к концу рабочего дня, когда я вернулся в редакцию, я, как всякий начинающий автор, был убежден, что Половинкин, даже с паркеровской ручкой в кармане, будет посрамлен!..
Сомневался я в этом только одно мгновение, только в последнюю секунду, когда пригласили меня…
…Пригласили меня на растерзание в кабинет Колобова.
Он прочитывает страницу — передает Каплику, стоящему над ним коломенской верстой, тот — Светке, она — Половинкину… Они читают молча, торопливо, ждут Тимофеева приговора.
У Светки от волнения лиловые пятна по щекам, пятерня в волосах. Слава паркеровскую ручку грызет, я его зажигалкой чиркаю. Только Каплик невозмутимо уставился Колобову в затылок, двигает массивными челюстями. «Ну, думаю, такому аллигатору в зубы не попадайся…» Напрасно ждут они чего-то стоящего, интересного. Подумаешь, сочинение: десять ответов на один вопрос и комментарий… Да и заголовок, как просьба: «Разберите нас на активе!..»
Колобов отдал Каплику последнюю страницу, закурил и тогда только посмотрел на нас всех — на меня, на Светку, на Половинкина, остановился взглядом на Каплике:
— Валера, сколько у нас там в рейдовом материале строк?
— Разворот.
— Забит?
— Забит.
— А ужать?
— Сколько надо?
— Строк триста, да, — Колобов нацепил на мой материал скрепку, протянул Каплику. — Отсюда вымарывать не будем — для начала, а там — да, чтоб не задавался!..
Светка тискает меня за локоть, довольна, говорит:
— У тебя флотская хватка, разбойник!..
— Пират!.. — поправляет ее Половинкин. — Он у них там пресс захватил, хотел в редакцию припереть как вещественное доказательство…
— Как сувенир, — смеюсь я вместе с ними.
Отрезвляет всех голос Каплика:
— Снимать нечего. Клише одно выброшу, серое… И… — он посмотрел на Славу, — строк сто пятьдесят с Половинкина срежу… Остальное по мелочам наберу…
Слава стонет, мы смеемся.
— Поздравляю, — сухо кивает мне Колобов, — сработано профессионально, но материал не пойдет…
Что за шутки?! Даже я не понимаю.
— Подписи нет, — разводит Колобов руками.
— Ну забыл, — кричит Светка, — есть же у него фамилия!..
— А псевдоним? — спрашиваю я. — Мне же комсорг помогал!..
— Можно и псевдоним, — отвечает вместо Колобова Каплик. — Только чтоб от него морем пахло… А комсорг не обидится. Он всем так помогает, ты просто не знаешь еще.
