Врачи были единодушны: при таком режиме можно протянуть год-два; если бросить всякую работу — вдвое дольше. Предложить Ростовскому расстаться с работой было невозможно — тогда ему пришлось бы сказать и о диагнозе, а кто бы решился на это... От него требовали беречь нервы, не волноваться, отдыхать — словом, все то, что так необходимо и так трудно выполнять в жизни.
Ростовский улыбался, обещал — и врачам, и жене. А сам еще напряженней трудился, еще меньше спал, урывая для работы часы от ночного, и без того короткого, отдыха.
Кроме врачей, никто не знал, что неотвратимо и стремительно приближается для Ростовского конец пути. Врачи берегли его, обманывали добрым и бесполезным обманом. Бесполезным, потому что Ростовский знал.
Он улыбался, обещал беречь себя, но работал все ожесточенней: надо было закончить диссертацию, написать еще одну книжку, еще одну статью, подготовить еще одного ученика. Для него не могло быть выбора между несколькими годами спокойной, но бесполезной жизни и пусть всего лишь годом жизни, отданной людям.
Раз в год, по весне, он приходил на одно из московских кладбищ. Здесь, в глухом, заросшем черемухой уголке, за простой деревянной оградой, на земляном холмике лежала мраморная плита. «Григорий Пылин, мастер спорта, солдат, партизан. Погиб в боях с фашистами» — было высечено на ней.
Иван Васильевич клал к подножью холмика букет мимоз и подолгу сидел на стоявшей рядом, вросшей в землю скамеечке.
Гриша, Гриша Пылин... Товарищ по институту, соратник по борьбе в тылу врага. Они вместе пришли тогда на стадион «Динамо», вместе учились в партизанской школе, сидели рядом в самолете, уносившем их темной, ненастной ночью в глухой тыл врага...
И там были всегда вместе. Когда Ростовский неслышно и незаметно, порой часами, полз к немецкому сторожевому посту, он знал, что поблизости с автоматом наготове залег Гриша. И случись что не так, он скорее пожертвует собой, чем оставит друга в беде.
Но все «случалось» как надо. Словно стальная распрямляющаяся пружина, он взлетал в воздух, обрушиваясь на врага. Он никогда не ошибался, приемы его были точны и неотвратимы, как сама судьба. Ростовский тихо опускал бездыханное тело врага на землю и подносил руки ко рту. Тишину ночи прорезал глухой, тоскливый крик ночной птицы, а через минуту Гриша и еще кто-нибудь из ребят, сгибаясь под тяжестью взрывчатки, подбегали к полотну железной дороги и быстро, но расчетливо начинали закладывать мины. Они всегда держались друг друга, как привыкли это делать на поле, в зале, на беговой дорожке. Они были одной командой, одним коллективом. Просто поле и дорожка стали другими. Теперь это были поля сражений и трудные дороги войны. Но они-то остались прежними — советскими спортсменами.
В ту ночь Гриша Пылин, рискуя собой, спас ему жизнь. Что ж, настало время и для него, Ивана Ростовского, отдать свою жизнь народу. Жаль, что суждено ей быть короткой. Ну, а у Гриши она ведь была еще короче.
Разве это важно? Разве цена жизни измеряется ее продолжительностью, числом прожитых лет? Нет! Она измеряется свершенным за эти годы, пользой, принесенной другим. Вот и надо спешить, успеть побольше за оставшиеся немногие годы...
Ростовский прощался с могилой друга. Каждый раз. Он ведь не знал, доведется ли ему прийти сюда снова. И уходил домой, к письменному столу, на стадион, в спортивный зал, туда, где ждала его работа.
Чем трудней ему было, чем больней, тем ровней, приветливей и добрей был он со своими учениками, с этими веселыми, юными, цветущими парнями, перед которыми раскрывалась долгая, интересная, увлекательная и прекрасная жизнь. Они привыкли во всем верить ему, они приходили к нему со своими большими радостями и такими маленькими (но казавшимися им очень большими) огорчениями, со своими надеждами и планами. И он радовался их радостям, утешал в беде, бодрил, если надо, вдыхал в них веру в себя. Они любили его за его постоянно хорошее настроение, за неистребимую веру в удачу, в будущее, в успех.
Он был для них не только тренером, учителем, другом. Он был для них примером в жизни.
А это куда труднее.
Куда труднее жить так, чтобы не краснеть ни за один прожитый день, чтобы, когда настает час последнего расчета, сожалеть лишь о том, чего не совершил, а не об ином, совершенном. Люди не ангелы. Они не парят над землей. Они идут по ней, изрытой и неровной, а потому порой спотыкаются.
Мудрость не в том, чтоб не споткнуться, а в том, чтоб делать это пореже, побыстрей возвращать равновесие и продолжать свой путь всегда вперед, не сворачивая на болотистые тропки, не поворачивая назад.
И отмерен ли тебе длинный путь или короткий, по равнинам или по ухабам, пройти его надо так, чтоб протоптать дорогу другим.
Дверь открыл сам Иван Васильевич. Как всегда, подтянутый, чисто выбритый, он был в тренировочном костюме, заменявшем ему домашний халат.
— Добро пожаловать! Давно пора! — Он широко улыбался, распахивая дверь пошире.
