Ноги уже совсем не держали, и он присел на парапет. Но через минуту его окликнул Ромашов. Они на пару с Симоновым стояли невдалеке.
— Тут какое дело, Плетнев. Надо в морг на опознание. Со мной поедешь… А это еще что?
Плетнев перевел взгляд. Первухин и два солдата вели от дверей дворца еще одного пленного.
— Вот, — сказал Первухин, подходя. — Командира бригады охраны выловили. Под кроватью прятался. Куда его?
Мрачно и ненавидяще глядя, Джандад сказал что-то на дари.
— Чего он бухтит? — поинтересовался Симонов.
— Рустам! — крикнул Плетнев. — Пойди сюда, пожалуйста! Переводчик нужен!
Шукуров подошел.
— Начальник охраны вроде, — пояснил Симонов. — Спроси, точно ли.
Шукуров задал вопрос. Джандад, помедлив, заговорил, криво усмехаясь и переводя горящий взгляд с одного из них на другого.
Шукуров неожиданно взорвался, заорал, яростно замахнулся.
Джандад сжал зубы и гордо вскинул голову.
— Что он?
Шукуров отвел от него взгляд и нехотя ответил Ромашову:
— А, херню какую-то несет, товарищ майор!..
— Переведи!
— Ну, — начал Шукуров, явно конфузясь. — Говорит, что… в общем, шакалы вы, говорит. Подлецы и предатели. Правнуки, говорит, об этом помнить будут. Нет вам, говорит, прощения…
— Это он про кого? — спросил Ромашов, угрюмо меря Джандада взглядом.
Шукуров развел руками.
— Про нас.
— Сам он шакал! Козел!
Ромашов отвернулся. Щурясь, стал смотреть на изуродованный купол Тадж-Бека.
— Так куда его, Михал Михалыч? — спросил Первухин, зло глядя на Джандада. — Может, того? За угол да шлепнуть?
Ромашов сверкнул на него взглядом из-под насупленных бровей.
— Я тебе шлепну!.. В посольство вези. Пусть там разбираются.
И двинулся к машине.
Коридор был выложен кафельной плиткой. Песчинки визжали под ногами. Звук шагов гулко отдавался от стен.
С ними был майор-кадровик — в чистой афганской форме, с черной папкой в руках.
У двери стоял вооруженный солдат «мусульманского» батальона. Увидев вошедших, отступил в сторону.
Они вошли внутрь.
Одна из люминесцентных ламп моргала и щелкала в ритме какой-то безумной морзянки.
Здесь тоже были кафельные полы. И кафельные стены.
За столом у низкого окна, сплошь замазанного известкой, сидел пожилой человек в белом не очень чистом халате, в такой же белой шапке и клеенчатом фартуке.
Когда они вошли, он встал.
В помещении стояли одиннадцать солдатских носилок. Убитые были накрыты простынями.
Кадровик остановился у первых носилок, деловито раскрыл папку, достал карандаш.
Служитель откинул простыню. Плетнев увидел мертвое лицо Князева. Через секунду отвел взгляд.
— Так, — тяжелым глухим голосом сказал Симонов. — Полковник Князев… Григорий Трофимович.
Служитель закрыл лицо Князева простыней и перешел к следующим носилкам.
Кадровик проборматывал то, что писал. И было слышно, как карандаш шуршит по бумаге.
— Князев… Трофимович… Дальше.
Служитель откинул простыню с бескровного лица.
Это был Раздоров.
— Эх, елки-палки! Ну что ж ты будешь делать, а!.. — пробормотал Симонов. — Раздоров. Капитан Раздоров. Владимир Варфоломеевич.
— Раздоров… Вар-фо-ло-ме-евич… — Кадровик покачал головой: мол, надо же, какие еще имена попадаются! — Так. Дальше.
Тело в грязном белом халате, обильно пропитанном почернелой кровью. Лицо Николая Петровича разгладилось.
— Врач, — констатировал Симонов. — Надо у посольских спросить.
Плетнев сглотнул комок.
— Не надо. Я знаю. Это полковник Кузнецов. Николай Петрович Кузнецов.
— Точно? — подозрительно взглянув, спросил кадровик.
Плетнев отвернулся.
На четвертых носилках лежал Зубов. Его лицо, прежде всегда смеющееся и розовое, было искажено гримасой боли и залито бледной синевой — как будто неумелым гримом.
— Зубов…
— Да, Зубов, — ровно сказал Ромашов. — Константин Алексеевич Зубов. Капитан.
Кадровик записал, по-прежнему приборматывая себе под нос.
Они перешли дальше.
Служитель откинул простыню.
Плетнев всего ожидал. Но только не этого!
— Серега!.. — нечаянно сказал он.
Сделал два гулких шага, опустился на колени.
Коснулся плеча.
Ромашов тяжело вздохнул.
— Лейтенант Астафьев. Сергей Васильевич…
Кадровик строчил карандашом по бумаге.
— Жалко парня, — сказал служитель, набрасывая простыню на Сережино лицо. — Рикошет. Плашмя в висок. Пуля-дура, как говорится…
Носилки Астафьева загораживали проход к следующим, и он, наклонившись, с кряхтением их подвинул.
Голова Астафьева под простыней чуть заметно качнулась.
— Осторожней же! — сказал Плетнев.
Служитель распрямился и посмотрел на него.
— Вы, товарищ военный, не знаю вашего чина-звания, — сказал он со вздохом. — Вы бы лучше о живых беспокоились. А о мертвых-то уж что… Мы к ним со всем уважением.
Они снова шли по коридору, где раненые сидели на кушетках и лежали на носилках. Две медсестры были заняты их раздеванием и осмотром. В углу высилась гора грязной окровавленной одежды.
На одной из каталок лежал Большаков. Медсестра расстегнула куртку и теперь разрезала рукав.
Ромашов протянул руку и тронул его.
— Олег!
— Не надо! — шепотом крикнула медсестра. — Он без сознания!
Она уже осторожно снимала куртку, когда с другой стороны коридора появился Иван Иванович.
