Николай II, разумеется, придерживался противоположной точки зрения и, полагаю, в названных авторах искал противоположное ленинским мыслям и ощущениям. 23 июня, в субботу, появляется крайне любопытная дневниковая заметка: «Все эти дни, по обыкновению, много читал; сегодня начал VII том Салтыкова-Щедрина. Очень нравятся мне его повести, рассказы и статьи». Жизненная коллизия, назревшая в Ипатьевском доме, при ближайшем рассмотрении была совершенно щедринской: воровство, притеснения, самодурство и грубость, ничем не вызванная и ничем не спровоцированная.
За две декады до расстрела под 28 июня император заносит: «Начал читать VIII том Салтыкова[-Щедрина]». В течение пяти дней, что называется, отмахал довольно объемистую книгу. Проза у Михаила Евграфовича плотная, густая, диалоги тяжеловесные, насыщенные сатирической информацией. Велосипедному прогону здесь дороги нет.
Многое можно уяснить, если пойти вглубь строки, каждый дневниковый период подробно расшифровать и распластать по соответствующей дате исторического события. К сожалению, у нас никто таким анализом всерьез не занимался. Растащили на цитаты, часто приведенные с орфографическими ошибками, и толковали вкривь и вкось. Дневниковые записи и переписка с Николаем II свидетельствуют, что, несмотря на возросшее влияние Константина Петровича в первые месяцы «Novum regnum», особой близости между молодым государем и обер-прокурором Святейшего синода не существовало. Та былая духовность, издавна отмечавшаяся в общении с покойным императором, отсутствовала, а после неприятной истории с Львом Толстым роль Константина Петровича, особенно в административных и политических делах, постепенно сошла на нет. Более того, император в зрелые годы нанес ему смертельную обиду, и если бы не Витте, то никому неведомо, под каким потолком и на какой улице завершал бы дни отставной обер-прокурор. Сомневаюсь, чтобы все упомянутое в этой книге он вспоминал бы у окна, выходящего на Литейный проспект, под звуки могучей песни «Вставай, подымайся, рабочий народ…», вглядываясь сквозь щель в шторах в бушующее, пузырящееся месиво, утыканное кроваво-красными стягами, над которыми скрежетало и хрипело:
— Да здравствует Витте! Да здравствует свобода!
26 сентября 1894 года в Крыму, за три недели до кончины Александра III, в жаркий торопливый день после завтрака к наследнику «зашел К. П. Победоносцев». Александр III в последние годы тоже дистанцировался от бывшего наставника, но «ко мне зашел К. П. Победоносцев» — это уже слишком! Особенно на фоне того, что пишется о сестре Ксении и ее супруге Сандро, управляющем Шелухине и прочих. Победоносцева мы не встречаем за обеденным столом, а вот никому не известного доктора Груздева встречаем. В Малом Ливадийском дворце нарастают трагические события: «…Около половины 3 он причастился Св. Тайн, вскоре начались легкие судороги… и конец быстро настал. О. Иоанн [Кронштадтский] больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть святого!»
Два примечания. Константин Петрович не любил отца Иоанна. И второе. Большевистские вожди отходили в лучший мир совершенно иначе. Современный человек может составить представление об этом по фильмам Александра Сокурова «Телец» и Алексея Германа «Хрусталев, машину!». А о Троцких, Рыковых, Бухариных, Томских, Тухачевских и говорить, нечего. Они перешли в другое измерение в страшных муках от руки коварного соратника, разумеется, не причастившись и не покаявшись.
2 ноября молодой государь видел Победоносцева издали во время приема Государственного совета. Кто только не посещал императорский кабинет в те дни — иностранцы, Бунге, Витте, Кривошеин, Дурново, Рихтер, Воронцов, Ден, Чихачев, родственники… С кем только не беседовал Николай II — с Ванновским, Филипповым, Витте, Кривошеиным, Эллой, Ксенией, Сандро, Бенкендорфом, Куломзиным и прочими. Кому только он не уделял внимания! Наконец, 2 декабря появляется малозначительная, полуделовая и вполне равнодушная фраза: «Утром был Победоносцев…» Если доверять советским исследователям, то можно подумать, что Константин Петрович не вылезал из дворцовых покоев, завладев сразу рычагами управления. Да ничего подобного!
Лишь через две недели его приняли в числе других — Ванновского и графа Воронцова, причем Ванновскому рационально мыслящий и дорожащий временем император за тот же период успел предоставить аудиенцию дважды.
30 декабря Николай II заносит в дневник многозначительную фразу, подчеркивающую независимость от бывшего наставника: «Утром удалось погулять недолго, т. к. Победоносцев хотел меня видеть в 10 ч. Принял Витте с докладом…» «Хотел видеть!» Это кое о чем свидетельствует.