Внешне Елена Павловна не обладала аристократической самоуверенностью. Миндалевидные глаза смотрели с грустной укоризной и даже с не подобающим занимаемому положению смущением. Длинная гибкая шея, украшенная жемчужным ожерельем, алебастровые покатые плечи придавали очарование этой незаурядной женщине и в зрелом возрасте. Ее супруг великий князь Михаил Павлович, за которым укрепилась репутация солдафона, рыжий Мишка, относился к разряду хитрецов. Переваливая русскую границу, он произносил «уф!» и на первой же станции сбрасывал осточертевший гвардейский мундир, облачаясь в свободные и модные парижские одежды. Непременной деталью туалета рыжего Мишки становилась мягкая шляпа, какие носили профессиональные гранильщики Больших бульваров. При жизни мужа великая княгиня держалась в тени. Рыжий Мишка боялся старшего брата. Но после его кончины и падения Севастополя истинные намерения и мысли великой княгини начали постепенно прокладывать дорогу в верхних слоях правительственного бомонда. Царствующий племянник давно оценил качества тетки.
В тот вечер, когда Константин Петрович шел по набережной Екатерининского канала мимо впоследствии рокового места, где страдающий триппером Рысаков с Гриневицким, переполненным польской злобой, бросили в карету Александра II бомбы, его догнал князь Павел Петрович Вяземский, спешащий по тому же адресу.
— Весьма рад, что вы наконец перебрались в Петербург, — сказал сын очкастого поэта Вяземского, человека, который называл себя другом Пушкина, но в действительности, скорее, был его приятелем. — Я сам люблю Москву и желал бы жить там, но, увы, дело варится здесь, и дело великое. Я никогда вас у Елены Павловны не встречал. Вы давно ей известны?
— Отнюдь, — ответил скромно Константин Петрович, удивленный вольной манерой отпрыска важничающего министерского бюрократа заговаривать с неблизким знакомцем, с каким шапочно сталкивался и не припомнить где.
Старшего Вяземского Константин Петрович не очень любил за тесные отношения с Нессельроде и стремление к чинам не только придворным. Сын тоже завернул на служебную лестницу, хотя более имел склонность к литературным прениям и пустому болтливому вольнодумию.
— Едва великая княгиня появилась в Петербурге и вышла замуж, батюшка предрек ей большую будущность. Однако со временем стал грустнее смотреть на ее жизнь при нашем казарменном дворе. Считал, что она здесь не заживется, ибо не уживется: разногласие девушки, получившей воспитание в благородном пансионе, с прочими членами царской семьи слишком остро. Ей по нутру европейские нравы, а Россию к Европе не скоро пристегнешь. А если и пристегнешь, то рваться и дергаться она сразу начнет в сторону Азии.
— Да и надо ли пристегивать? — не удержался Константин Петрович от едкого замечания. — Нам с Европой будто бы не по пути.
— Вы полагаете? — иронично спросил младший Вяземский.
Константин Петрович предпочел промолчать. У ворот в сад Михайловского дворца толпились кареты. Съезд, видно, предстоял торжественный. Еще в Училище правоведения Константин Петрович слышал о великокняжеских «четвергах». Между тем сегодня не четверг, а вторник. Константин Петрович, как только снял надоевшую за день провинциальную шубу, обнаружил, что малосимпатичный сын популярного отца исчез, растворился в густых и теплых лучах сотен свечей, в волнах приглушенной квартетной музыки и в ароматах женских духов. В Михайловском запах потных подмышек и после танцев не ощущался. Великая княгиня, судя по происходящему, отлично прижилась в России, не оставляя, однако, надежды превратить ее в европейскую страну. У поляков есть пословица: «Надежда — мать глупых». Но глупой великую княгиню не назовешь.
— Мы отменили рабство, — произнесла она позднее в беседе с Константином Петровичем, делая упор на местоимении. — Да, мы отменили рабство. Но вряд ли удержим государство от возврата к прошлому, если не проведем радикальную судебную реформу. В Англии судебной власти отдается приоритет.
И тут она выговорила на неисправимо дурном русском фразу, запомнившуюся Константину Петровичу навсегда и укрепившую возникшую симпатию к ней и баронессе Раден.
— Не правда ли, Эдита, суд есть нечто присутствующее везде? Суд не только юридическое понятие. Каждый человеческий поступок — своеобразный судебный приговор. Вот почему судебная реформа — самое значительное деяние нашей эпохи, и должна она быть самой решительной.
