— Выпьем еще, Васильич, да покалякаем! — откликнулся дядя Коля. — Не каждый день новые соседи приезжают.
После ужина все дети, кроме меня, улеглись на полу играть в спички. Я же остался за столом — послушать разговор взрослых. Мне всегда нравилось слушать разговоры взрослых. Отец и мать к этому привыкли и не обращали на меня внимания.
В этот вечер я узнал много нового. Разговор зашел о войне, и оказалось, что дядя Коля и отец были в одной дивизии на Волховском фронте. Они вспоминали разных людей и бои. Как оказалось, они и ранены были почти в одно и то же время. Дядя Коля был ранен в бедро, поэтому он хромал. Мой отец был тоже тяжело ранен, к тому же пролежал несколько часов на морозе и отморозил пальцы на правой ноге. Их сразу ампутировали в полевом госпитале, а вот сквозное ранение в грудь потребовало более серьезного лечения, и его едва живым повезли из госпиталя в госпиталь до самой Караганды, где он пролежал полгода. Оказалось, что прострелено легкое. До этого у него было еще три ранения — под Москвой и Сталинградом, — поэтому в Караганде его признали негодным для строевой службы, дали инвалидность второй группы, но из армии почему-то не списали. Узнав, что он в молодости окончил курсы счетоводов, его отправили в Ленинград, который к тому времени освободили, в военный госпиталь — долечиваться и одновременно работать счетоводом. Отец рассказывал о трудной жизни в Ленинграде после снятия блокады. Ему предлагали остаться и выписать туда семью, но Ленинград был не для него. Ему хотелось обратно в Сибирь.
Дядя Коля сказал, что его из армии списали из-за хромоты в начале сорок пятого года, и уже здесь он получил третью группу инвалидности. Охотник из него теперь никакой, потому что нога мешает, вот и пришлось идти конюхом в колхоз.
Разговор оборвался, когда заревела корова. Все выбежали во двор, но мать погнала нас в избу. Отец зажег фонарь, и они вместе с дядей Колей ушли к корове.
— Корова телится, — сказала нам мать. — Ложитесь спать! Теперь не до вас.
Тетя Паша поблагодарила мать, забрала своих детей и пошла домой.
Я лег на нижнюю кровать и сразу уснул. Первый день в Кинерках оказался полным приключений и запомнился мне навсегда.
Когда я проснулся, все уже встали, а отец с матерью и не ложились спать этой ночью — провозились с коровой. Но всё кончилось хорошо — корова отелилась, теленок уже стоял на ногах.
Мать подоила корову два раза и сказала, что всё идет нормально, но смотреть за коровой и теленком нужно постоянно. Поэтому она сегодня не сможет повести девочек в школу, а отцу нужно идти на место новой работы и отоварить карточки. Поэтому он решил взять Ваньку и меня с собой, а Аня и Валя остались дома, помогать матери. Отец собирался сегодня только оформиться на работу, оглядеться и закупить что можно по карточкам — у нас не осталось ни хлеба, ни жиров, ни крупы, а есть уже очень хотелось. Перед дорогой мы доели оставшийся с вечера суп, которого каждому досталось понемногу.
Погода была совсем летняя, солнце уже стояло довольно высоко, и лужа во дворе почти высохла. Мне нечего было одеть на ноги, кроме старых чуней. У Ваньки же были почти целые прошлогодние тапочки, сшитые отцом из автомобильных покрышек.
Мать в начале зимы обменяла двадцать кругов творога на небольшой рулон черной саржи и рулон синеватого клетчатого ситца, из чего она сшила всем нам шаровары из саржи и рубашки из ситца. Мне и Ваньке еще осталось на саржевые трусы. Это была вся наша летняя одежда. До этого я носил свои уже истрепавшиеся стеганые штаны и иногда старые заплатанные штаны брата, которые были ему малы. Эти штаны были так истрепаны, что отец велел мне надеть шаровары, чтобы не пугать людей. Мы переоделись. Я чувствовал себя странно в новой одежде в будний день. Ее предполагалось надеть в первый раз только на Пасху.
Мы с трудом перебрались по гати через лужу. Нужно было осторожно балансировать, чтобы не соскользнуть между бревнами. После гати дорога была уже почти сухая. Чтобы не отставать, мне приходилось бежать за отцом и Ванькой вприпрыжку, и чуни то и дело спадали с ног.
— Папа, можно я сниму чуни? — спросил я отца.
— Попробуй! Будет холодно, скажи!
Я снял чуни и отдал их отцу, который положил их в котомку за плечами, и побежал босиком по лугу рядом с дорогой. На лугу уже пробивалась зеленая трава. С непривычки подошвы кололо и щекотало, но было не холодно.
Мы шли вдоль односторонней улицы и через полчаса оказались в конце деревни. Дорога повернула налево вдоль речки и привела нас к подвесному пешеходному мосту на другой берег. Немного выше моста в обрывистом берегу была прокопана дорога, покрытая галькой. Противоположный берег был пологий и галечный. Дорога шла к баракам и палаткам лесозаготовительного участка на том берегу речки, но сейчас машины проехать туда не могли, потому что лед вспучило и он был покрыт водой.
— Папа, а что это там гудит? — спросил я отца, указывая на деревянный сарай с железной крышей на высоком берегу речки ниже моста.
