Но как же Лика–то? А что? — может, для нее тоже ничего не случилось — вполне может быть! — ведь она человек все той же «эпохи подлогов» и того же «царства теней». Вы только вспомните, как легко поверила она в то, что случившееся на Подземной реке было сновидением; как защищала своих мертвецов, когда я позднее изложил ей миф Теофиля; как отдалась глистоподобному Жене, а потом поспешила отделаться от последствий абортом… Да, и еще это участие в гнусных радениях тарелочников?!
***
Бывает иногда так, дорогие читатели, что герой вдруг совершенно выходит из–под контроля, — это симптом означает, что герой ожил, или, как говорят литераторы марлинского типа, — «возник образ». Легко понять, что герой может заявить своеволие (ожить) разными способами. Самый простой (и все остальные сводятся к этому) — это когда вы пишете, намереваясь сказать то–то, но как–то постепенно рука уводит вас в сторону, и вы говорите совсем не то. Как тут быть, что делать? — можно, например, попробовать начать бороться со строптивым героем и в конце концов (если получится) поставить его на место; а можно все пустить на самотек, и куда–нибудь кривая да вывезет.
Это два способа для литератора, но моя задача сложнее. Я ведь пишу чистую правду, в которой, правда, не все так уж ясно; все мои герои живые люди (может, кроме меня одного?), — люди, а не какие–то отвлеченные «саморазвивающиеся образы»; я ни с кем из них теперь уже не могу бороться и ничего не могу пустить на самотек, ибо ведь события, которые я описываю, давным–давно произошли и совершились. Но вот, поди ж ты, Лика вдруг взбунтовалась, она никак не хочет входить в отведенный ей жизнью образ. Вы только вспомните все то, что сделала она и что с ней произошло на этих страницах (начиная с портрета в самой первой главе и кончая вот этими моими сомнениями по поводу укрощения ее строптивости), — сплошь одни противоречия и совершенно неясно, чего она хочет. О, если бы хоть она это знала сама! — поверьте, читатель, я бы взял на себя такой грех: придумал бы ей какую–то роль, да и дело с концом…
Так ведь нет! — уверяю: она меня просто уже окончательно измучила (прямо как Рогожина), — да и вас, наверное, тоже не меньше. Истеричность и непокладистость этой натуры поражает, и в этом она — настоящая Настасья Филипповна, ибо сущность Настасьи Филипповны как раз и состоит в том, чтобы желать и не желать быть собой.
Что ж, читатель, давай, что ли, поступим с Ликой, как с Настасьей Филипповной Барашковой («бедной овечкой», как я где–то в начале Лику уже называл), давай принесем ее на алтарь литературы, и дело с концом. Как ты хочешь с ней поступить? Можно чиркнуть садовым ножом по горлу, можно обойтись как–нибудь символистически — хочешь, например, я сейчас с ней улягусь в постель? — не хочешь? ревнуешь?! Тогда я скажу тебе, что у нас с ней ничего такого никогда не было, и, сказав это, я совсем уже больше не буду о ней вспоминать — я все забыл. Какая Лика? Да была ли вообще Лика, читатель?
Увидав, как я закусываю, сидя на бульваре, бородинским хлебом и молоком, присоседившаяся пожилая женщина пожалела меня:
— Какая у вас скудная пища, молодой человек! Денег небось нет?
— Почему нет? — есть.
— Ну, наверно, не женат?
Я кивнул.
— Сразу видно: какой неухоженный и ест что попало.
Дорого же мне дались последние дни, если уж на бульваре жалеют.
— А чего не женишься–то? Сколько тебе лет?
— Не пришлось.
— Эх, такие ребята пропадают!.. да… а девчата сохнут. У нас вот — инженерша по технике безопасности: двадцать семь лет, однокомнатная квартира… Она хоть и не красавица, а все–таки жаль: сохнет.
Это, наверно, потому, подумал я, что она слишком печется о технике безопасности, — и сказал, хлебнув молока:
— Значит сохнет?! — Молоко побежало по бороде.
— Сохнет. Хоть бы ты на ней женился — хочешь, просватаю?
А что, читатель, это ведь мысль — жениться на однокомнатной инженерше по технике безопасности, и я сказал, смахнув молоко:
— Надо подумать.
— Вот подумай. А у тебя зарплата–то какая?
— Зарплата? — Какая у меня зарплата, читатель? — ничего себе зарплата: нормальная.
— А алименты не платишь?
— Да как вам сказать?.. — Это мило! Этак меня и вправду оженят в два счета.
— Значит, наплодил–таки детей!
— Да есть, есть немного.
— Вот и сидишь теперь на хлебе и воде. — И вдруг старушонка подтолкнула меня в бок: — Вон она, вон — смотри. Соня Разврачук зовут — вон…
Я посмотрел и увидал приближающуся Софью! Нарисовав уже в своем воображении, со слов старушки, некую иссохшую бабищу пудов этак в пять или шесть, я был удивлен: почему ж «не красавица»? Вот что значит, впрочем, не интересоваться занятиями своих возлюбленных! — инженерша по технике безопасности. Мило!..
***
История Софьи, надо вам заметить, полна трагизма и всяческих неудач. После школы она приехала учиться в Москву откуда–то с юга и училась в каком–то институте. Потом, когда приблизился срок ее возвращения домой, в свою провинцию, она вышла замуж за своего однокурсника–москвича.
