Прав тот, кто скажет вам: любовь — не радость, не сладость, не счастье, но нестерпимая боль, исступленность, от которой одно только и есть лекарство — соединение. Но разве кто-нибудь спутает пенициллин с воспалением легких? Нет, и потому чувствуется что-то подмоченное в счастливой любви. Эрос — алканье, и это алканье есть дело души, в то время как остроумно устроенные тела прекрасно обходятся простым совокуплением — тем, что погружает дух в сон, отнимая у него подлинную реальность — любовь. Так что же я буду делать с Софьей? — куда ее дену?.. О, лучше б она и вообще не пришла. Так, предаваясь раскаянию и самоограничению, размышлял я de vanitate hundi et fugu saeculi, то есть о суетности мира и быстротечности жизни, — ибо был я с похмелья и не знал еще, придет ли сегодня Софья.
*** Она пришла. К вечеру я пошел на Рождественский бульвар, уже растеряв свои мрачные мысли (глупые обиды), — спокойно пошел, уверенный в себе, сел на лавку, закурил сигарету, выпустил красивое колечко дыма, поддел его пальцем, рассмеялся — просто от переизбытка в душе.
Вот таким вот, смеющимся, и застала меня Софья: она выросла передо мной вдруг, внезапно, — явилась и ошарашила меня. Я смотрел на нее и снова молчал. Милое лицо, совершенно черные волосы — и при этом слегка весновата. И все эти линии — линии носа, бровей, губ и щек были так хорошо, так удачно подобраны, с таким безошибочным вкусом найдены, что я возликовал рядом с ней и весь с головой погрузился в любовное созерцание.
На ней было довольно свободное синее клетчатое платье, на шее — кусок белого кружева, и на ногах белые же носочки с дырочкой (я заметил) у безымянного пальца. Эти веснушки и дырочка на носке! — малюсенькая дырочка размером со спичечную головку.
И к тому же я видел, что Софья уже пересилила свой страх передо мной, а лучше сказать: страх перед тем, что взошло в ней за эти дни. (Малая закваска квасит все тесто, читатель.) Позднее она мне расскажет свой сон в эту ночь: как стоит она над морем на высокой скале с каменным парапетом, и вдруг налетает ветер, «Готовая вот-вот сорваться в бушующее море, я борюсь с ним».
— Ну и как, сорвалась? — спрошу я.
— А я еще тогда не знала, — ответит она, прижимаясь ко мне. Но все это будет потом.
Все будет потом, а сейчас Софья, удивленная моим молчанием, говорит:
— Ну вот, как видите, я вас все-таки не обманула.
— Отчасти, — отвечаю я, — ведь вы обещали меня обмануть, и если то была истина, получился обман; если же ложь, то вот истина: вы пришли.
— Ах, вот что? — улыбнулась она. — Ну, так у нас на встречу было два дня: на первый я солгала, на второй же сказала правду. Верно?
— Конечно! И как нравится мне ваша доброжелательность.
— Ну, вы ее преувеличиваете, наверно.
— Никак! — когда я вас вчера не дождался, я стал думать о вас, воображать себе наш несостоявшийся разговор…
— И навоображал — день-то был ложный.
— Но именно потому я воображал истину.
— Зато, значит, сейчас не то что-то воображаете.
— О, с вами я не боюсь быть глупее, чем есть, и это очень умно с моей стороны.
— Я вас делаю умнее?
— Вы вселяете в меня смелость городить все, что ни взбредет в голову…
— Так вы бредите?
— Скорей — вижу сны.
— Ага, значит, я ваш сон.
— Вы мне сами себя истолкуете…
— Вас!
— Меня? Это как?
— Если хотите, я могу погадать на кофейной гуще, — сказала она, улыбаясь и (такой удачи я не ожидал) очень мило пригласила к себе: — Выпьем чашку кофе…
— Прекрасно, а я запишу…
— Вы что, писатель?
После вчерашнего провала меня это больно задело, но я сказал:
— Да — на скрижалях души. Но с чего же вы взяли?
— Так… — она помолчала. — У вас внешность артистическая.
— Я пишу под псевдонимом Ипполито Риминальди и, если повезет, сделаю вас героиней своего романа.
— У вас там найдется для меня место?
— Конечно, ведь вы уже и так героиня…
— О, это было…
— Все равно — вас будет безумно любить мой главный герой.
— А я его?
— Тоже, конечно. Причем надо будет написать от первого лица…
— Вы так думаете?
— Да ведь это же в моей власти, Софья.
— Как бы не так!..
— Уверяю, любовь неизбежна — по сюжету.
— Ну, если это истина, то это ложь.
— Но ведь если это ложь, то это истина.
— Несносный софист, — рассмеялась она.
— Здесь вот, Софья, вы правы, — отвечал я, тоже смеясь. На этом закончилось наше ироническое пикирование…
Остановись, Гермес, — остановись, отложи перо в сторону и спроси своего читателя, неужто он верит тому, что ты здесь сейчас понаписал? — читатель, неужели ты веришь всему этому? Нет? Ну, так я продолжаю: рассмешить женщину, которую любишь и которую собираешься соблазнить, — наипервейшее дело.
Мы вошли в квартиру, которую совсем еще недавно я видел во сне. Софья дала мне смолоть кофе, и, вращая мельницу, я нес всякий вздор. Софья тоже что-то такое говорила — мы знакомились.
