Съели последнее печенье. Склон напротив посерел. Потом пришла ночь. Неожиданно сменила день, как будто спустили штору. Ночь застала их врасплох. Лес не знал мягких теней городских вечеров, постепенно переходящих в ночь. Это был осенний лес, готовящийся к зиме. Без синих ягод черники и теплого запаха грибниц. И хотя где-то высоко, наверное, искрились звезды, из-за тумана их было не видно. Только чернильная тьма, полная хруста веток и тихих шагов по траве. Это вылезли домовые.
Свечка мигала. Зачерпнуть ведром воду вдруг оказалось страшно трудно. Назад мальчик пустился бегом. Уже за дверью припал к ведру. Давился водой, точно глотал камни.
Второй пил еще более жадно.
Позади были ночь и день.
Девять печенин.
Одну они разделили пополам.
Теперь, когда Фангия решил при первой же возможности сбежать, он не задумывался о том, что его ждет.
По крайней мере — не сейчас.
А мальчик, продолжавший все так же неусыпно следить за Фангией, делал это уже без тени враждебности.
Наверное, целый час парень в куртке вытряхивал на кухне мешочки и кульки. Вернулся с геркулесом. Граммов пятьдесят овсяных хлопьев. Три куска сахару. Сверху все полил вином. Размешал и попробовал.
— Ешь. Вполне съедобно.
Саша набрал полную ложку. Его передернуло, точно отведал полыни:
— Гадость…
— Что-то надо есть… — Фангия демонстративно стал есть это месиво. — Погляди на меня…
Он пересиливал отвращение.
Каша прилипала к зубам. Но все-таки сказал:
— Пускай гадость, зато полезная!
Некоторые вещи, мучившие Сашу, казались ему ерундой. Голод. Грязные руки. Или отсутствие зубной щетки, о чем мальчик говорил как о ПРОБЛЕМЕ.
Он разрешил ее словами:
— Винету[9] тоже не чистил зубы.
По радио передавали вечерние последние известия. Новый рекорд в добыче угля. Подготовка к празднику. Где-то из берегов выступили реки. На джунгли падали бомбы. На Рузинский аэродром[10] прибывали иностранные делегации.
— У него и фонарика к празднику Октябрьской революции не было?
— У кого?
— У Винету.
При воспоминании о ребятах Саша почувствовал что-то похожее на грусть. Он сказал:
— Вы могли бы ночевать у нас. Я взял бы вас на демонстрацию.
В его представлении любые, даже самые страшные неприятности можно просто-напросто перечеркнуть чистосердечным признанием.
Стоит только повторить сто раз подряд:
— НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ПОДЖИГАТЬ САРАИ.
Голод не давал им спать. За прикрытыми ставнями — тьма и туман. Промозглый холод проникал в комнату, залезал под перины[11].
— Придется захлопнуть ставни, — пробормотал большой. — А то замерзнем.
Он приподнялся на колени, поглядел на лежащего рядом мальчика:
— Плохо тебе?
— Живот болит.
Геркулес стоял в горле.
Старший сказал:
— Думаешь, у меня не болит?
Скрипнули петлями ставни. Загорелась свечка. Фангия вытащил пробку из бутылки с вином. Налил Саше.
— Отпей — пройдет.
— Оно кислое…
— Это только сначала.
Вино колыхалось в рюмке. Через ее выпуклую прозрачную стенку мальчик видел парня в куртке, растерянно почесывающего затылок.
— Будешь все время думать про свой живот, никогда не перестанет болеть. — Он вытряхнул из паспорта ворох бумажек. — Хочешь, что-то покажу?
Это была фотография. Вдоль трека ряды флажков, несколько гоночных мотоциклов устремились к финишу, вроде бы «пятидесятки». Неразличимые, смазанные фигуры гонщиков, скорее похожие на грязные полосы.
— Второй — это я, — сказал Фангия. — В красном шлеме.
Саша машинально пил вино.
— Правда? — Носом чуть не влез в фотографию. Восхищенно смотрит то на Фангию, то на карточку. — Можно мне ее взять? — И добавил просительно: — Пан…
— Меня зовут Рудла, — сказал Фангия. Восхищение мальчика льстило ему.
Он написал на фотографии:
НА ПАМЯТЬ.
В паспорте лежала еще одна, точно такая же.
Напомнил:
— Второй, не забудешь?
Саша отпил еще. Теперь, когда в руках была фотография, вино не казалось таким терпким.
— Была бы у меня порядочная машина…
Комната стала покачиваться.
— Второй в отборочных… — доносился откуда-то издалека голос парня, которого звали Рудлой и который был настоящим гонщиком. — Спи. Постарайся немного поспать.
Он понимал: сейчас самый подходящий момент, чтобы уйти. Пока Саша спит. До утра времени еще достаточно. Ему представилось, какая тьма народу привалит завтра на эти лесные дачи.
«В моем распоряжении целая ночь и завтрашний день до обеда. Утром буду далеко отсюда. Надо решаться, хоть это и нечестно. Пока спит».
Он хотел уйти, но так и не ушел.
Повторял сам себе:
— Возьму его с собой. Оставишь его здесь — помрет со страху. — И все-таки понимал: когда-нибудь придется от него отделаться. Он еще не знал когда. Об этом не хотелось думать. И пытался найти доводы ЗА:
— Вдвоем даже лучше. Ищут ведь только одного. Без него у меня было бы гораздо меньше шансов проскочить.
Он прекрасно понимал, что это не так.
Потому что тут еще замешан сарай.
Рукав от рубахи.
Миллион всяческих осложнений.
