Сначала хоть воды вдоволь было, а потом и на нее норму установили — два стакана за смену. Но не все возвращаются после работы в лагерь. Смотришь, то один сидит, голову склонил возле своего станка, то другой. Если замертво свалился, то ему все равно, ну а если только от бессилия присел, его быстро поднимут резиновой дубинкой. В тот день и я свалился без сил. Только присел, откуда ни возьмись немец, так опоясал меня дубинкой, что и мертвый вскочит, тем более что после Дрезденской тюрьмы я этих дубинок боялся больше, чем огня. От моего крика поднялись, но не все. Раздался оглушительный окрик: «Встать». Этот голос все знали, это капо по кличке «безносый». Говорят, что у человека есть душа, но у этого палача не было ни души, ни носа. Все заключенные Бухенвальда его боялись, избегали. Ходил везде только с собакой, а с дубинкой, наверное, и ночью не расставался. На его крик не поднялся один заключенный, сосем рядом, в трех метрах от меня. Всю свою ярость обрушил он на голову этого несчастного. Сначала бил палкой, а когда тот на бок свалился, стал бить сапогами и топтать ногами. Вид у него был, как у сумасшедшего человека. Потом он отскочил от своей жертвы и подал сигнал тревоги. На его зов сбежалась охрана и фор-арбайтеры. Тут уже всех нас без разбору начали бить. Когда надзиратели устали нас избивать, всем приказали снова приступить к работе. Но мой сосед так и не поднялся, когда к нему подошли, он был уже мертвый.
Однажды и я ошибся, на десять заклепок больше положил. За такое расточительство меня лишили ужина. На следующий день подходит ко мне немец-капо. От страха меня бросило в холодный пот, потому что я знал, если попался в немилость какому-нибудь немцу, то крематория не миновать.
— За что был наказан?
— Я очень старался и в ряду сделал на десять заклепок больше.
— Иди за мной.
Иду, следом сопровождает немец. Мыслей целый рой в голове. Картины детства одна за другой воскресали в Памяти. Это только и были отрадные годы в моей недолгой жизни. Пусть голодное, пусть босоногое мое детство, но оно казалось мне таким счастливым, а больше-то и вспомнить нечего. Вся жизнь прошла передо мною, если вообще это можно было назвать жизнью. Мы стали подниматься на третий этаж, я уже начал подумывать, как бы предотвратить мои страдания. Это можно сделать быстро и без всяких мук, броситься с третьего этажа и на том все кончилось. Хорошо бы перед смертью отомстить за себя хотя бы этому немцу. И тут я вспомнил слова дяди Тимы: «Никогда не отчаивайся». К чему отчаяние, пока этот немец ничего не говорил, может, все обойдется? Ведь так хотелось жить, нет, я еще подожду.
Конвоир открыл дверь, я вошел в большую комнату и стал искать глазами палачей, которые будут избивать меня. За большим столом сидели немцы-капо, некоторых из них я знал. Мне предложили сесть за стол. «Что за новый вид пыток?» — подумал я, раньше было — ложись на стол, а здесь — садись за стол.
Стали меня допрашивать: «Сколько лет, откуда, кто родители и еще где работал?» Спрашивают и ничего не записывают. Потом уже не допрос, а просто стали вести разговор между собой.
— В лагере большое воровство, ночью воруют продукты. Это могут делать только русские.
«Пропал, — думаю я, — ни у кого ничего не брал, а меня обвиняют в воровстве». Воров в лагере беспощадно бьют, а после куда-то отправляют. Среди русских участились обыски, теперь понятно почему. Немцы продолжают.
— Итак, Григор, скажи своим русским, если кто будет пойман, пусть пощады не ждет. Вы не нужны своим, вас некому будет защитить, все пойдете в крематорий, ясно?
Конечно, ясно. Куда еще яснее.
— А сейчас вместе попьем кофе.
На стол поставили консервы, хлеб, сахар и сгущенное молоко. И тут я вспомнил, как обещал отцу написать письмо молоком. Прошло уже два года, а я ни разу не видел молока. Сижу вместе с немцами за одним столом.
Они пьют, а я смотрю. Немцы едят и не догадываются, какую пытку они придумали для меня. После этого случая я решил быть еще осторожней, ведь второй раз может так не повезти. Чтоб больше не ошибаться с заклепками, разбил длину на метры и рассчитал, сколько их должно быть.
Прошло уже полгода, как я находился в этом лагере.
Удивлялся, как мог так долго жить на одной похлебке.
Зима показалась длинной как никогда. Теплую одежду нам никто не давал, осталась та же, что выдали в начале — нательное белье, штаны и пиджак без подкладки, все порядком износилось. Лагерь наш находился на вершине горы — открытый всем ветрам. Каждый вечер весь лагерь выстраивался на основную проверку, которая длилась около двух часов. На площади, сколько видит глаз, стоят пленные. Проверяли всех до одного, чтоб никто не удрал, а еще проверяли наличие крестов на голове. Ведь если человек сбрил крест, значит он готовится к побегу. И так изо дня в день. Летом хоть сил не было стоять, но холод не донимал. Но вот наступила осень, дожди проливные.
