— Золото также было у народа, но мужик даром его не отдаст, нужно золото и серебро взять силой, или хитростью. Для этого был разработан план. Открыли торгсины, где только за золото продавались хорошие товары, но когда в стране начался голод, здесь за золото продавали продукты. Для рабочих этот вариант сработал легко, но крестьянин, собрав хороший урожай, не нуждался в хлебе. Поэтому у крестьян забрали весь урожай, предложив покупать продукты в торгсинах…
В это время поднимается капитан и объявляет, что занятия затянулись, продолжим эту тему в следующий раз.
После отбоя меня подняли и приказали собираться с вещами в командировку. Все вещи, какие у солдата, надел на себя и пошел в сопровождении конвоя. За углом нас ожидала машина, в которую меня посадили и повезли.
Когда выехали за город, водителю приказали остановиться и меня повели по тропинке в лес, руки приказали держать за спиной, идти никуда не сворачивая. Я шел впереди, а двое военных сопровождали меня сзади.
Пройдя немного, услышали оклик:
— Стой, кто идет, пароль?
Ответили пароль и нас пропустили. Через время повторилось то же самое: «Стой, кто идет, пароль», — снова пропустили. Когда меня повели в лес и дали команду: «Руки назад», — я понял, это не к добру. Произошла какая-то ошибка, вины за собой не чувствовал, но почему ведут на расстрел без допроса? В штабе полка меня все знали, ничего подозрительного я не заметил, если же в чем и подозревают, почему никакой беседы не проводили?
Даже допроса не делали, а может, это из-за отца, может, он в чем-то был замешан, ведь он ездил со старостой села по лагерям военнопленных и выручал их. Вопросов сотни, но ни одного ответа. В лесу я привык ходить без охраны, куда хочу, туда и иду, а тут охрана и не убежишь, сразу расстреляют.
Мы пришли к большой палатке, которая охранялась двумя часовыми. В палатку впустили меня одного. В первой комнате сидел военный, спросил фамилию и пропустил в следующую комнату. И тут я увидел за большим столом трех военных. Посреди комнаты стоял стул, на который мне указали сесть. Начался допрос. Очень вежливо предупредили: «На все вопросы отвечать ясно и точно, за малейшую неправду подлежишь военному трибуналу». После этой церемонии предложили расписаться, что я буду говорить только правду. Задавали вопросы, которые не имели никакого значения.
— Фамилия.
— Зинченко Григорий Васильевич.
— Дата рождения.
— Двадцать четвертое марта, тысяча девятьсот двадцать пятого года.
— Значит, двадцать один год.
Стали спрашивать за деда, где жил и работал до войны, а ведь я его совсем не помню. Спросили, где работал отец и мать и кто были их близкие знакомые, чем занимался отец во время оккупации, какие были тайные собрания в доме во время войны? Со страху, я говорил все подряд, вспомнил и за еврея Николая Ивановича.
— Чем занимаются родители сейчас?
Этот вопрос был самый легкий. Я ответил, что три дня назад получил письмо, из которого узнал от своей сестры о гибели родителей во время войны. Стали выяснять мое прошлое, где учился, кем работал до войны, чем занимался во время оккупации и почему уехал в Германию? Здесь я погорячился и сказал:
— Мне было шестнадцать лет, когда нас бросили советские войска, я никому не был нужен, вот немцы и подобрали.
Сразу пошли оскорбления и угрозы в мой адрес. Слышу пришивают мне статью: изменник Родины и немецкий шпион. Но главное обвинение, которое выдвинули против меня, распространитель антисоветской пропаганды среди солдат.
— Признавайся, с кем имеешь связь и откуда получаешь ложные сведения?
— Все материалы к лекции я получаю в штабе через капитана.
— В штабе все лекции проверены и утверждены, ни одной даже подобной лекции там нет. Признавайся, откуда получаешь задание клеветать на Родину и сеять недовольство среди солдат?
Я стал отрицать это:
— Я никаких связей не имею и говорю только то, что изучал в школе по истории или дополнительной литературе, которую получал от капитана. Начался более откровенный разговор.
— Откуда ты получил ложные сведения за тридцать третий год? Если сейчас не выдашь всех клеветников, можешь считать, что живешь последнюю ночь.
А я подумал, сколько их было, последних ночей в моей жизни и ничего, пережил.
— Признавайся во всем. Понимаем, тебя втянули по молодости и неопытности, но если раскроешь всю эту банду, мы тебя пожалеем. Рассказывай кто они, эти лжецы, которые наговорили тебе таких глупостей.
Я вспомнил дядю Тиму, ведь он меня предупреждал: «Если кому расскажешь, попадешь в беду — это государственная тайна». Но какая же это тайна, когда весь мир знает? Много раз в Бухенвальде я слышал от иностранцев, которые любили рассуждать о политике, за тридцать третий год. Какой же я невезучий, что там сидел и слышал все это. Они, конечно, не предупреждали, чтоб никому не рассказывали об этом и не говорили, что это государственная тайна.
— Имена я их не знаю.
— Врешь, говори их имена.
— Они нерусские, поэтому я не знаю их имена. Были чехи, французы и итальянцы, когда я был в Бухенвальде, от них все слышал….
