Арина, почуяв подвох, обернулась назад, вероятно ожидая увидеть там трех восточных пери: освободительницу, спасительницу и повелительницу, сгустившихся из облачков дыма. А проще говоря – сообщниц чудаковатого фокусника-араба. Но в комнате больше никого не было. Сам же фокусник по-прежнему взирал на нее с почтением и с готовностью угодить. Так что у девушки сложилось впечатление: если она скажет ему сигануть в окошко, тот рванет в ту же секунду, воскликнув: «Слушаю и повину…»
– Знаешь что, Абдурахман Гасан, – подбоченилась она. – Не знаю, как ты забрался в мой дом, но лучше топай отсюда по-хорошему;
– Меня зовут Абдурахман Хоттаб, – мягко поправил ее старец и с печалью произнес: – Ты не хочешь называть мне свое имя, повелительница. Ты сердишься на бедного Гасаныча? О горе мне, несчастному, горе!
Борода старика предательски затряслась, и он как подкошенный рухнул на пол, стараясь поймать губами краешек Арининой тапочки.
– Ай! – брезгливо вскрикнула она, отдергивая ногу, и сбросила обслюнявленную тапочку на пол. – Фетишист несчастный!
– Несчастный, – горестно вздохнув, подтвердил старец. – Только я не фетишист, а волшебник. О горе мне, горе, бедному!
– Так я и думала, – поджала и без того тонкие губы Арина. – На какие только ухищрения не идут нищие, чтобы выпросить милостыню.
Она с осуждением взглянула на халат незваного гостя, изрядно засаленный и кое-где покрытый заплатами, на его разношенные туфли с загнутыми носами, и в ее глазах мелькнула жалость. Она прошлась по комнате, взяла сумочку, достала кошелек и протянула побитому жизнью нищему тридцать… нет, аж пятьдесят рублей.
– Вот, возьмите!
Старик с удивлением взял протянутую ему бумажку и уставился на нее так, как будто видел впервые в жизни. После чего расправил купюру, сердечно поблагодарил «благодетельницу» и от души высморкался в пятидесятирублевку на глазах у обомлевшей от такого варварства Арины.
– Ты чего творишь, дурак? – осипшим голосом прошептала та.
– Спасибо тебе, добрейшая из величайших, – не замечая ее реакции, поблагодарил Гасаныч, скомкав бумажку в ладони, – пожалела старика. Только звать меня Абдурахман, а творить я еще не начинал – покорнейше жду твоего первого указания. Только сперва позови мальчика, пусть принесет вазу для мусора.
– Мальчика? Для мусора? Вазу? – с ужасом глядя на него, пролепетала Арина и беспомощно посмотрела на дверь – мало того что та была заперта ее же рукой, так еще и сумасшедший старик перегородил все пути к бегству. – Конечно-конечно, сейчас! Сейчас же позову. Так что вы там говорили про указания? Предложение все еще в силе?
– Я полностью к вашим услугам, прекрасная госпожа. – Старец склонил чалму в почтительном поклоне.
– Тогда ну-ка быстро верни бумажке первоначальный вид и отдай мне, – взяв себя в руки, строго велела Арина.
– Ты не веришь в могущество старого Гасаныча, госпожа? – опечаленно спросил старец. От расстройства он даже перешел на «ты». После чего он трагически вздохнул, пробормотал «Слушаю и повинуюсь», вытянул сжатую в кулак руку, внутри которой была скомкана многострадальная «бумажка», раскрыл ладонь – и на ней осталась лежать незапятнанная пятидесятирублевая купюра, да такая ровная и новенькая на вид, словно ее только что выдали в банке.
Арина лишь потрясенно пискнула при виде чуда, схватила банкноту, повертела ее со всех сторон, проверила, не улетучились ли водяные знаки, но затем, спохватившись, с подозрением уставилась на старика: мол, знаем мы вас, фокусников.
– А зачем тебе эта жалкая бумажка, о моя сладкоголосая пери? – наивно поинтересовался тот. – На ней даже нет ни волшебной печати, ни золотого тиснения, бумага ее бедна и неприглядна. Единственное, что могло бы ей придать ценность в глазах такой образованной госпожи, так это стихи незабвенного Хамара Ойяма, написанные его собственной рукой. Но сия бумажка настолько мала, что на ней не поместится даже половина его цветистой росписи!
– Омара Хайама, – машинально поправила Арина, любовно поглаживая пятидесятирублевку.
– Этот невежда – лишь бездарный подражатель своего почтенного учителя, единственного в мире поэта-джинна, – гневно махнул полой халата старик. – Он даже имя себе состряпал, переделав имя Хамара.
Арина с растерянностью внимала открывшимся ей тайнам Востока.
– Ну да аллах с ним, – тряхнул бородой Гасаныч. – Он даже не стоит чести быть представленным прекрасной госпоже, а тем более – вести о нем долгие речи. Как видишь, моя среброволосая повелительница…
– Чего?
– Твои волосы подобны серебру, – галантно пояснил джинн. Арина задрала нос. – Так вот, как видишь, я справился с твоим первым желанием…
– И горишь желанием исполнить второе? – усмехнулась девушка. – Чтобы тем самым приблизить третье и скорее от меня слинять?
– Слинять? – наморщил лоб старик и почему-то испуганно схватился за бороду.
– Ну сбежать!
– Что ты, моя прекрасная пери, – рассмеялся трескучим смехом Гасаныч. – Я не в тех годах, чтобы бегать от юных дев. Да и уже не в тех силах, чтобы они за мной бегали, – притворно вздохнув, добавил он.
