В отличие от Геги, с самого начала Паату допрашивал немолодой, опытный и известный следователь. Кто знает, в который уже раз он записывал совершенно ничего не значившие ответы.
Но в тот день, когда у Пааты совершенно неожиданно начались боли в животе, на допросе его встретил совсем другой, молодой следователь, который с очень доброжелательной улыбкой обратился к Паате и даже предложил ему сигарету.
Паата молча прикурил, молчание нарушил сам следователь.
– Мы из одного района.
– Я вас не помню.
– И не можешь помнить, вы с братом в Москве учились, а я во Владивостоке.
– Может, мы вместе в детсад ходили, – широко улыбнулся Паата.
– Мы из одного района, действительно могли в один и тот же садик ходить, я помню, в моей группе были какие-то братья.
– Я в садик не ходил, не любил суп с луком.
– А твой брат?
– Он тоже не ходил, пюре не любил.
– Я его видел, но про пюре он не говорил.
– И часто видите моего брата?
– Когда хочу. Если по делу нужно.
– Как он?
– Для арестанта неплохо: я на него обычно обращаю больше внимания. Ведь мы из одного района, ты же понимаешь.
– Он тоже в этом здании?
– Говорю же, с ним все в порядке.
В действительности Паата сам не знал, в каком здании находился, но подозревал, что до суда его поместили в тюрьму КГБ вместе с другими политзаключенными, а это здание находилось на проспекте Руставели, за старой почтой. Снаружи ничего не было заметно: при коммунистах камеры располагались не в здании, а в подземных лабиринтах.
Соседнее здание почты-телеграфа красивым фасадом выходило прямо на проспект, и когда Паата проходил мимо, он всегда останавливался у стены, на которой все еще были видны следы пуль: несмотря на то, что после 9 марта 1956 года прошло уже столько лет. Именно здесь расстреляли безоружных грузинских студентов.
– Когда ты его еще увидишь? – спросил Паата следователя, хотя и не надеялся на правдивый ответ.
– Хочешь что-нибудь передать?
– А передашь?
– Что хочешь, то и передам.
– Скажи, что со мной все в порядке, больше ничего.
– Ничего?
– Ничего.
– Не стесняйся, если хочешь что-нибудь сказать, я передам. Все скажу, что поручишь.
– Больше ничего, я же сказал.
– Если хочешь что-нибудь сказать брату до суда, или предупредить… Ну ты понимаешь, о чем я. По-дружески советую, брат.
– Передай то, что я сказал, больше ничего.
– Смотрите, чтобы так не получилось, что на суде один скажет одно, другой – другое. Для вас же лучше, сам понимаешь.
– Что нового может сказать кто-то на суде? О том, что было, и так все знают, а больше ничего и не было.
– Все так думали, но сейчас выяснилось, что вашим главарем был какой-то монах…
– Какой монах?
– Отец Тевдоре.
– Кто это выдумал?
– Он сам признал.
– Под пыткой?
– Тебе не стыдно? И какой смысл в пытках? Нам скажет, а на суде потом откажется. Нас так не устраивает.
– И как же он мог признаться, его даже в самолете не было и он ничего не знал?
– Нас это тоже удивляет, сильно удивляет. А знаешь, что еще меня удивляет? Я это уже по-дружески тебе говорю. Вот как это он сам остался в монастыре, а вас послал на бойню?
– Он ничего про самолет не знал.
– Потому что вы ему не сказали.
– А если б и сказали, он все равно был бы против.
– Не знаю, не знаю. Теперь он совсем другое говорит.
– Что говорит?
– Говорит, что был организатором. Кто ж такое дело напрасно на себя брать будет?
– Врет.
– Почему?
– Хочет нас спасти.
– Значит, он действительно был организатором.
– Монах с нашим делом не связан, и в самолете его вообще не было.
– Он-то говорит, что сам все запланировал, но…
– Что «но»?
– Если бы кто-нибудь, хотя бы один, подтвердил это на суде…
– Не найдете вы такого – этот монах вообще был против угона самолета.
– Ты же говорил, что он ничего не знал…
– Я тебе потому это говорю, что мы из одного района, и я хочу вам помочь. Я же хочу спокойно ходить по нашему району, дети у меня там растут…
– Монах ни при чем, и я ничем не могу вам помочь.
– Себе помоги, нам помогать никто тебя и не просит.
– Я пойду.
– Иди и подумай, я – тут, если надо, помогу. Близкие мы, это мой долг… Если что понадобится, не стесняйся.
– А что может мне понадобиться?
– Не знаю, мы же мужчины: печали, боль, тысячи забот. Я иногда так устаю, что трудно что-нибудь не принять – работа, дом, нервотрепки, тысячи проблем. Про меня никто не скажет, что я наркоман, но иногда без этого не получается.
– Мне не нужно.
– Знаю, но врач сказал, что у тебя какие-то боли. Вот и я подумал, что могу что-нибудь тебе достать вместо болеутоляющего.
– Ничего мне не надо.
– Как хочешь. Я тебе, как друг, предложил.
– Не нужно.
Паата привстал, улыбнулся, и следователь позвал конвоира. Когда его выводили из комнаты, следователь еще что-то говорил, но Паата его не слушал, он думал о мучавшей его боли. Какие-то странные боли начались у него сразу после вчерашнего обеда – если то, чем их кормили, можно было называть обедом. Но Паата думал о другом. Он думал о том, откуда мог знать о его болях следователь, если сам Паата никому ничего не говорил.
Вернувшись в камеру, он решил потребовать доктора, у которого, конечно же, не оказалось болеутоляющего, тем более от этой боли…
