Догадался русский следователь и о том, что, беседуя с этим странным юношей, он говорил с новым поколением грузин, которые, в отличие от своих родителей, не стали послушными, не стали конформистами и примиренцами. Поэтому русского следователя не удивили явно антисоветские интонации в ответах Ираклии: наоборот, они лишь подстегнули его желание установить, почему Иракли Чарквиани не летел в том самолете. Допрашивая ближайшего друга Геги, он прямо спросил его о том, что интересовало его больше всего:
– Почему вам не предложили лететь вместе с ними?
– Кто?
– Хотя бы Гега, он же был вашим ближайшим другом?
– Почему был, он и сейчас мой ближайший друг.
– Простите, нехорошо получилось. Надеюсь, вы не подумаете ничего такого, чего я не хотел сказать.
– А что вы хотели сказать?
– А то, что я действительно не понимаю, почему Гега вам ничего не сказал? Он же вас хорошо знал. Простите, хорошо знает.
– Потому ничего и не сказал, что хорошо меня знает.
– Хотите, чтобы я поверил, что вам так нравится Советский Союз, что вы его не предадите?
– Кажется, за время беседы с вами я ни разу не высказывал симпатии к советской власти… Но я и не диссидент и не хочу им быть.
– Меня интересует, по какому принципу подбирались угонщики, и почему среди них не оказалось вас, ближайшего друга Геги.
– Я же уже сказал – Гега знал, что я откажусь.
– Почему вам не хотелось улететь?
– Улететь я хотел всегда, и сейчас хочу, и я обязательно улечу, но не на самолете.
Русский следователь какое-то время молчал, обдумывая ответ Иракли, но так и не догадался, что же хотел сказать этот молодой грузин. Поэтому последний вопрос он задал Иракли только для того, чтобы прервать неловкое молчание:
– А если не сможете улететь?
– Тогда переплыву море.
– Что переплывете?
– Море.
– Как?
– С песней.
– Шутите?
– Не шучу.
– В протокол допроса так и записать?
– Да.
– И все же как записать?
– Дословно.
– А все же?
– Я переплыву море…
В тот день у вернувшегося с допроса Иракли Чарквиани впервые возникло подозрение, что Гегу и остальных угонщиков, наверное, приговорят к расстрелу. И он поделился своим подозрением с друзьями – теми, кто был и друзьями Геги.
Не только друзья Геги, но и весь Тбилиси, да что там Тбилиси, вся Грузия, думала, что к смерти угонщиков не приговорят.
Мотивация была вполне логичной – угонщики не были убийцами, поэтому со стороны властей расстрел стал бы чрезмерной жестокостью. И друзья тоже встретили предположение Иракли с недоверием, но сам Иракли хотел больше знать о будущем приговоре, и он воспользовался советским прошлым своей семьи. Узнал, кто будет судьей, которому предстоит на будущем процессе вынести приговор, и нашел его сына. Сына судьи он встретил около университета, после лекций, и прямо спросил о том, что хотел узнать. Тот пообещал все разузнать, конечно, если получится. «Но я сомневаюсь», – все же сказал он Иракли на прощание.
В тот же вечер сын спросил отца, правда ли, что он будет судьей на процессе угонщиков. А в ответ услышал очень строго и даже агрессивно заданный вопрос:
– Кто тебе сказал?
– Сказали.
– Кто?
– Какое это имеет значение?
– Огромное!
– А все же?
– Это почти государственная тайна, и до самого процесса никто не должен знать, кто будет судьей.
– Какое государство, такая же и тайна. Все уже знают, что тебя собираются назначить судьей.
– Кто тебе сказал?
– Какая разница, в университете сказали… Об этом все уже знают.
– Университет всегда был антисоветским гнездом.
– Значит, в гнезде уже знают.
– Эта тема не кажется мне подходящей для шуток.
– А я и не шучу, меня серьезно интересует то, что случится.
– Что значит, что случится?
– Что случится на судебном процессе.
– Я не обязан отвечать, да и не хочу, тем более что заранее никто не знает, что случится на судебном процессе.
– Я не о деталях спрашиваю, меня интересует приговор.
– Приговора тоже никто заранее не знает, и на этот вопрос тебе никто не ответит.
– Ты можешь дать простой ответ на простой вопрос?
– Какой?
– Скажи да или нет.
– Что тебя интересует?
– Их приговорят к расстрелу или нет?
– Не знаю, но за угон самолета бандитов и террористов осудят так, как они того заслуживают.
– Это расстрел?
– Справедливо.
– Значит, расстреляют?
– Я же сказал, что не знаю…
Сын понял, что отец ничего ему не скажет. Понял и то, что приговор угонщикам самолета вынесут на суде, если уже не вынесли.
Как только сын вышел из комнаты, отец-судья набрал телефонный номер:
– Здравствуйте, батоно Владимир. Да, это я, когда вы сможете соединить меня с Первым?… Да, срочно… Да, подожду.
Судья повесил трубку, но не сдвинулся с места и не сводил глаз с аппарата. Он ждал телефонного звонка и лишь указательным пальцем отер со лба каплю пота.
Как только телефонный звонок раздался, судья снял трубку и тут же встал.
– Слушаю, здравствуйте…
Прокашлялся и продолжил:
