Сидевший наклонив голову Шеварднадзе даже не услышал обращенного к нему приветствия – вначале он увидел брюки и когда, все еще не поднимая головы, предложил гостю сесть, внимательно вгляделся в его джинсы. Сердито вглядывался и, наверное, думал, что это был отцовский протест против уже вынесенного сыновьям смертного приговора. Поэтому и беседу он начал так, как начал.
– Наверное, догадываешься, почему вызвал.
– Не знаю. Знаю только, что разговор, скорее всего, пойдет о моих сыновьях.
– Значит, знаешь.
– Слушаю.
– Это я тебя слушаю.
– Мне нечего вам сказать.
– Но, наверное, есть о чем попросить.
– Что вы имеете в виду?
– Конечно, твоих сыновей.
– О моих сыновьях ничего просить не могу.
– Почему, в наше милосердие не веришь?
– Не имею права просить оставить жизнь только своим сыновьям, другие виновны не больше них.
– Значит, просишь о том, чтобы всем изменили приговор?
– Если вызвали для этого, то об этом и прошу. Одних только моих сыновей не могу просить спасти – тогда я буду не прав перед теми родителями, кто лично не знаком с вами и не может попасть сюда, чтобы спасти своих детей…
– Но у других другая ситуация.
– Сейчас все мы в одинаковой ситуации.
– Такой приговор сразу двум сыновьям еще не выносили. Другие потеряют по одному ребенку, а ты обоих, если их не помилуют…
– Кто должен помиловать?
– Москва.
– Шанс есть?
– Мы делаем все, что от нас зависит. Но очень часто решения принимаются так, что нас не спрашивают, если бы решал я, то, ты же знаешь…
– Знаю, – сказал Важа, несмотря на то что в действительности не знал, что сделал бы этот человек, если бы замена приговора зависела от него, и на какое-то время оба замолчали. Важа не сказал Шеварднадзе правду потому, что пока еще была надежда спасти сыновей.
Молчание снова нарушил Шеварднадзе:
– На смягчение приговора всем шанс невелик, но я все-таки смогу спасти одного из твоих сыновей. Мы столько лет знакомы, и ты до сих пор ни разу ни о чем меня не просил.
– Я и этого не просил.
– Поэтому-то я и хочу спасти хотя бы одного из братьев, я уже говорил с Москвой об этом…
– Как?
– Тому, кто больше заслуживает смягчения приговора, наверное, и заменят…
Важа встал на ноги и собрался что-то сказать, но неожиданно у него пересохло в горле, и он не смог вымолвить ни слова. Шеварднадзе решил, что тот хотел поблагодарить Секретаря ЦК и показал рукой, мол, не стоит благодарности. Важа снова попытался что-то сказать, но безрезультатно, и медленно двинулся в сторону двери. Когда он открыл дверь, Секретарь ЦК встал, приблизился к нему и почти шепотом, по-дружески спросил:
– Ты кого бы предпочел?
Важа почувствовал, что, если Шеварднадзе сейчас скажет ему что-нибудь еще, он может скончаться на месте, и он намеренно громко захлопнул дверь. Хлопнул дверью и ушел.
Понятно, зачем это придумали, но автор рассказа остался неизвестен.
После вынесения приговора Тину, как заключенную, уже осужденную, должны были перевести в женскую колонию, а остальных – в камеры смертников, располагавшиеся в подземельях древней Ортачальской тюрьмы. Им оставалась всего одна ночь в тюрьме КГБ, и монах попросил того самого охранника, которому тайно подарил Евангелие от Иоанна, выполнить его последнюю просьбу.
– Завтра меня уже не увидишь, переводят.
– Знаю.
– К смертникам.
– Знаю.
– Расстрела буду ждать.
– Знаю.
– Последнее желание ведь всем исполняют?
– Скажите, я постараюсь.
– Знаешь, где сидит Гега?
– Знаю.
– А Тина?
– Ее камеру тоже знаю.
– Можешь сделать так, чтобы они увидели друг друга?
– Этой ночью?
– Это последняя ночь, больше они уже никогда не увидятся. Это и есть моя последняя просьба.
– Женский этаж не мой, а без ключей я туда не попаду.
– Любовь отпирает все двери…
– А когда мы поговорим о той книге, батюшка?
– Когда ты откроешь первую дверь любви, после этого. Это здесь же, на верхнем этаже…
– Еще много таких дверей меня ждет?
– Много, но некоторые открыть будет легче.
– Первая дверь всегда самая сложная, ведь так, батюшка?
– Давно хочу тебя спросить, как ты попал сюда на работу, и все время забываю. Все время удивляюсь, и все равно забываю…
– Об этом, батюшка, я расскажу, когда вернусь.
Охранник посмотрел на часы, потом улыбнулся монаху и спокойно, очень спокойно сказал:
– Я сейчас прямо и поднимусь, думаю, время подходящее.
– Время всегда одинаковое, – сказал монах, скорее самому себе, и перекрестил уходящего охранника.
При свете висящей в коридоре лампочки охранник снова посмотрел на часы и ускорил шаг. Он быстро прошел коридор и завернул направо, поднялся по лестнице и с шумом положил на стол перед своим спящим начальником Евангелие от Иоанна.
– Что это?
– Книга.
– Я вижу, что книга.
– У заключенного отобрал.
– Разве им помогут молитвы? Мой дед был дьяконом, и что? И ничего, он все время молился в церкви, а сейчас во дворе той самой церкви и лежит, в конце нашей деревни… Хоть бы до моего возмужания дожил, а так в городе он всего два раза побывал…
– Начальник, я хочу ключи от верхнего общего, надо заключенного ввести, у него желудок расстроен, а нижний засорился, и мастера до утра не будет.
– Какого заключенного?
