– Нет, любовь моя. Я гораздо красивее. Спишем эту оговорку на кровопотерю.
Несмотря на боль, я улыбнулась.
– Томас сказал, что вы с Гудини уже ушли.
– Да, я прошел половину доков и решил, что вы сойдете с ума от страсти. – Мефистофель осторожно взял мои руки в свои. Его ладони были грубыми и мозолистыми, доказывая, что он часто ими работает. Он успокаивающе проводил большим пальцем по моим. – Я не хотел, чтобы сильная тоска по мне помешала вашему выздоровлению.
Я покачала головой.
– Обаятельный, как всегда. – Я попыталась перегнуться через край кровати и поморщилась. – Вы не откроете ящик?
– Там же нет змеи, которая только и ждет, чтобы укусить?
Я закатила глаза.
– Хорошо. Я не против оставить ваш перстень себе. За рубины можно выручить приличные деньги.
Я никогда не видела, чтобы Мефистофель двигался с такой скоростью, даже во время своих причудливых номеров. Он взял перстень и сморгнул затуманившие глаза слезы.
– Спасибо.
– А то, как же людям вас шантажировать? Я не могла допустить, чтобы вы сбежали без него.
– И правда, – улыбнулся он. – Обещайте, что будете хоть немного скучать по мне.
– Когда-нибудь, много-много лет спустя, унылым декабрьским вечером я, возможно, вспомню о вас.
– И? – с надеждой спросил он.
– И полюбопытствую: а ванну вы принимаете тоже в маске?
Его смешок получился мрачным и глубоким.
– Вам незачем любопытствовать, дорогая. Я охотно покажу вам лично. В моей каюте или в вашей? – Он посмотрел на мои повязки. – Наверное, стоит отложить наше свидание. Не хочу, чтобы вы залили кровью этот костюм. Плохо для бизнеса.
– Я буду по вам скучать, – сказала я, потому что это было правдой. Я уже отвыкла ее говорить. Учиться ловкости рук было интересно, но играть эту роль постоянно – не для меня. В будущем я хотела бы говорить только правду. Притворство не только запутало меня, но и чуть не нанесло Томасу необратимого вреда.
– Знаю. Невероятная неотразимость – мой крест. – Веселье в его взгляде погасло, сменившись какой-то неуверенностью. – Скажите… был ли у меня на самом деле шанс добиться вашей руки? Или все между нами было ложью? Танцы, смех… наверняка не все это было притворством.
Глядя в его темные глаза, я с бьющимся сердцем представляла другое будущее. В котором тоже были бы наука и свобода. Страсть и театральность. В таком будущем я могла быть счастлива, и даже больше. С помощью науки мы создавали бы невероятные механизмы и магию, поражали толпы людей и получали славу. Я могла бы путешествовать по всему миру и не ограничиваться ролью, которую общество считало подобающей. Из Мефистофеля вышел бы чудесный муж, который никогда бы не связывал меня, разве что на сцене. Я могла быть очень довольна таким будущим. Я была бы свободнее акробатов, перелетающих с одной трапеции на другую.
Но мои сердце и душа всегда будут принадлежать другому человеку. Мы с Томасом были партнерами во всех смыслах. И хотя мне было немного грустно представлять жизнь без магии и непринужденных улыбок Мефистофеля, думать о жизни без Томаса Кресуэлла было невыносимо. Оставить его все равно что жить, лишившись сердца.
Я потянулась и прижалась губами к щеке Мефистофеля.
– В другом мире или в другой жизни мы могли бы вместе творить удивительные вещи. Однажды вы сделаете счастливой какую-нибудь женщину, но это не я. Мне жаль.
– Мне тоже. – Его кадык дернулся, и я изо всех сил сжала его ладонь. Еще мгновение он обнимал меня, а затем встал. – Я изобрету что-нибудь гениальное и назову в вашу честь, моя утраченная любовь.
Не удержавшись, я рассмеялась, громко и от души.
– Прощайте, Мефистофель.
– Для вас Эйден. – У двери он задержался. – До новой встречи.
Томас напряженно застыл рядом со мной, держась руками в перчатках за обледеневшие перила. Мы наблюдали, как пассажиры сходят на берег. У них наверняка будет что рассказать об этом злополучном пароходе. Даже Гудини не сбежать от скандала, хотя я была уверена, что в итоге у него все будет хорошо. Сквозь толпу шли полицейские, чтобы забрать из карцера преступника, которого газеты окрестили Баварским потрошителем. Осталось чуть-чуть. У меня перехватило дыхание, и мне вдруг захотелось прижать руки к животу. Я не хотела прощаться. Прощание внушало мне ужас.
– Уодсворт, я скоро вернусь. Ты даже не заметишь моего отсутствия.
Я вглядывалась в его профиль, и мое сердце глухо стучало. После моего ранения Томас ни разу не посмотрел мне в глаза. Я знала, что моя ловкость слов сработала слишком хорошо, и заслужила его гнев, но его холодность была невыносима.
– Это все? Все, что ты можешь сказать?
– Это не изменит того факта, что я нужен здесь, в Нью-Йорке, как представитель твоего дяди.
Он глубоко вдохнул, не сводя взгляда с покидавших пароход людей. Мне захотелось вцепиться в его пальто и трясти, пока он не посмотрит на меня. Но я держала одну руку вдоль тела, а другой опиралась на одолженную трость. Томас всегда предоставлял мне свободу выбора. Я тоже не отниму ее у него. Если он хочет остаться здесь, я не стану эгоистично умолять об обратном.
– Я присоединюсь к вам, как только смогу.
