– Разумеется! – Я даже не особенно деликатничаю, потому что говорю правду. – Покойный Акилле был человеком с яркой харизмой, а люди помнят только хорошее. Или притворяются, будто помнят только хорошее. И тут появляется человек, который говорит: «Ну а мне этот парень не особо нравился». Говорит не как все, понимаете? К тому же, – повторяю я, – такой конфликт пойдет книге на пользу. Читатель совсем не против драматических поворотов.
– Вон что. – Чекко теребит салфетку – кажется, он обдумывает услышанное. – Значит, хорошо, что я вам об этом рассказал.
– Очень хорошо! Великолепный материал.
– В каком-то смысле, – Чекко слегка надувается от гордости, – я, можно сказать, оказал вам большую услугу.
– Это правда, – соглашаюсь я. – Вы оказали мне немалую услугу.
Я рассчитывала вернуться во Флоренцию хотя бы за час до того, как прибудет поезд Марко. Но когда я, доставая из сумки ключи, подхожу к дому, он уже сидит в «Дианоре» за уличным столиком и высматривает меня. Ну конечно, меня. Вот Марко просиял, и меня накрывает волна радости, тревоги и бог знает чего еще. Марко встает, раскрывает объятия, и я утыкаюсь носом ему в плечо, вдыхаю его запах.
– Тори. Тори, слава богу, с тобой все в порядке.
– Ты знаешь, да? – с трудом говорю я.
– Элиза все мне рассказала. Вот сволочь! Даже не верится, – отвечает Марко и обнимает меня еще крепче.
Надо спросить. Придется спросить.
– А Кьяра? Она…
– Да, она мне звонила, – говорит Марко куда суше. – Очень жаль, что она так себя повела. Что она, мягко говоря, сделала ряд неверных допущений.
Меня переполняют чувства. От облегчения я готова не то плакать, не то смеяться.
– Да ничего! – Теперь, когда гроза прошла стороной, я уже оправдываю Кьяру. – Меня она знает не так давно, а с тобой дружит всю жизнь. И, естественно, встала на твою сторону. К тому же… – Я чуть не ляпаю, что и он знает меня не так давно и вполне мог бы поверить Кьяре.
Марко, похоже, уловил мою мысль. Он отступает на шаг назад и смотрит на меня серьезными темными глазами.
– Я знаю тебя, – говорит он. – Я тебя знаю и доверяю тебе. И я… я счастлив, что ты здесь.
– Я тоже.
Так мы и стоим, глядя друг на друга и глупо улыбаясь. Потом Марко прокашливается.
– Ладно. Нам надо кое-что отметить. Где ты хочешь провести сегодняшний вечер?
Я обнимаю его и тянусь поцеловать.
– Наверное, мне хотелось бы остаться дома и заказать пиццу.
– Акилле не слушал, – говорит Стелла.
Она попросила меня называть ее Стеллой, ведь мы встретились, чтобы поговорить о ее прежней жизни.
– Я умоляла его не вмешиваться. Твердила, что его вмешательство только навредит мне, но все впустую. Когда Акилле видел несправедливость, он просто не мог пройти мимо. А родители были ко мне несправедливы до крайности. Поэтому Акилле пошел к отцу и поговорил с ним без обиняков. И отец, как я и предсказывала, не накричал на Акилле, не отвесил ему затрещину, не наказал. Он разозлился на меня. И мать тоже на меня разозлилась. Из-за меня у них испортились отношения с их обожаемым мальчиком. Я была источником зла. Все вышло именно так, как я ожидала.
Стелла разглаживает плед, укрывающий ее колени, и теребит бахрому. Я готова засыпать ее вопросами, но что-то заставляет меня удержать их при себе.
Мы сидим на террасе ее дома, выстроенного на вершине холма недалеко от Флоренции. Я добиралась сюда на поезде и двух автобусах, а потом не без труда преодолела последний отрезок пути – извилистую, выложенную булыжником дорогу, которая так круто поднималась вверх, что я подивилась, как с таким подъемом справляется маленький «фиат» Стеллы.
Слышится визгливое поскуливание, и из высоких стеклянных дверей появляется престарелый чихуахуа, моргая на солнце, и ковыляет к нам.
– Иди сюда, Диего, – воркует Стелла, на лице ее умиление, она наклоняется, подхватывает собачку и сажает себе на колени.
Диего недоброжелательно таращит на меня глаза навыкате и без особого энтузиазма морщит верхнюю губу.
– Мой сторожевой пес!
– Какой симпатичный, – говорю я.
Диего награждает меня еще одним подозрительным взглядом, после чего сворачивается клубком, спиной ко мне.
–
– На Акилле и родителях, – напоминаю я.
– Да. Так вот, атмосфера сделалась совсем невыносимой. Отец стал относиться ко мне как к врагу, мать плакала, дулась и говорила… говорила отвратительные, злые слова. Хуже, чем я слышала от Энцо, да и вообще я в жизни таких слов ни от кого не слышала. И Акилле не мог этого стерпеть. Он напустился на родителей, как терьер на крысу, и чем больше он их дергал, тем суровее они становились со мной, и конца этому не предвиделось. Немцы капитулировали, война кончилась, а родители все не унимались. Я еще раньше решила, что уеду из Ромитуццо, но теперь приходилось поторапливаться. Я не могла больше жить в этом доме. Понимаете?
Горячность, с какой она говорила, застает меня врасплох.
– Конечно, понимаю.
