Васильев только зубами скрипнул, и послал своего голштинца вперед.
Кончалась ночь, кончалась и наша дорога. Все заготовленные факелы прогорели, но и мы и кони, казалось, приобрели ночное зрение и упрямо пробивались сквозь темный лес. Раз сбились, но быстро вернулись на верную дорогу. Скорость движения не уменьшалась хоть это было и рискованно, мы понимали, что тати уйдут с первым светом, надо было успеть. И мы успели.
К заимке выехали вовремя. На земле еще царила тьма, а небо все больше светлело. Разбойнички уже проснулись и готовились в дорогу. Четыре фигуры суетились во дворе среди лошадей. Солдаты сменили мундиры на крестьянские армяки, и кто из них был Пахом, определялось только по бороде.
Жалости не было, единственно Васильев просил оставить хоть одного для допроса, желательно Пахома. Что мы уничтожим их всех я не сомневался - заслужили.
Моя позиция была метрах в пятидесяти от заимки, а Васильев начал пробираться ближе с двумя пистолетами в руках и третьим за поясом.
Мой выстрел из винтовки был первым.
Пахом свалился, держась за рану в ноге и громко вскрикнув. После принялся материться. Дезертиры метнулись в укрытие, двое из них выпалили в мою сторону. Ну-ну, в белый свет - как в копеечку.
Лихорадочно перезаряжаюсь. Я приготовил маленькую хитрость.
В стороне положил патрон от пистолета, а еще парой патронов сделал к нему пороховую дорожку от себя. Закончив заряжать, подпалил зажигалкой порох. Слева от меня вспыхнул с облаком порохового дыма патрон.
Один из дезертиров перебежал поближе, стал выцеливать в это дымное облако. Мне видна его голова и половина корпуса. Не рискую, бью в корпус. Тут калибр - шесть с половиной линий, куда не попади, смертельно. Второй готов.
Двое оставшихся кидаются к лошадям, один прет сумки, второй - два ружья. Не успевают. Я вижу только облачка дыма и слышу два пистолетных выстрела. Чуть погодя еще один. Все, конец боя. Наша взяла.
Раненый Пахом все также лежит, держась за простреленное бедро. Возле него - кровавая лужа, тоже видать не жилец. Мы с Васильевым подходим к нему одновременно, и я прикладом выбиваю нож из его руки. Подыхает, а укусить хочет, волчара. Крепкий мужик.
- Кто? - Это капитан.
- Кто тебе сообщил, что в сумках деньги? Говори, и я прощу тебе смерть моего друга и командира полковника Смотрицкого. Одним грехом у тебя меньше будет. Перед тем как убить помолиться дам, может и смилуется над тобой Господь. Я знал тебя как хорошего человека. Кто толкнул тебя на такое? Отвечай….
Тать облизнул губы и горько усмехнулся.
- Поманила птица-удача, да обманула. Не судьба мне богатым быть….
Попутал меня бес да урядник Семенов. Соблазнил богатством. Нет, не судьба…. Он со своими людьми за вами вашбродь выехал из Смоленска, да видать потерял. Кто ж знал, что у вас место встречи поменялось с полковником. Пришлось мне, грех на душу брать.
Чую отхожу, дай у Бога прощения попросить. Прощай, Вениамин Андреич, и прости. Слаб человек….
- Бог простит, и я прощаю. Покойся в мире.
Невероятным усилием лесник встал на колени. Осенил себя крестным знамением, кровь чуть не фонтаном забила из ноги. Простоял с минуту, шепча слова молитвы, еще раз попытался перекреститься, но уже не смог поднять руки. Упал и умер.
Хмурый рассвет, печальное утро. Мы хороним. Сначала врагов, потом своих.
Четверых предателей похоронили в общей могиле возле заимки, потом пошли искать тела полковника и солдат. Обнаружили их в овраге, закиданных ветками и опалой листвой. Хорошо хоть в болото не кинули.
Тела были положены на лошадей и отвезены к охотничьему домику. При свете дня добрались быстро. Невдалеке от домика на небольшой полянке и схоронили.
Васильев все больше молчал, только желваки ходили на скулах. Сам копал могилы, стирая непривычные руки в кровь об рукоять лопаты и заступа вровень со мной. Потом так же молча стоял над могилой полковника. Глаза горели от яростного гнева, а может и от подступающих слез, пальцы рук сжаты в кулаки. Три минуты на прощание с боевыми товарищами. Охрипшим голосом командует:
- На караул! Павшим - Честь!
Лишь солнце брызнуло на полировке палаша и шпаги, словно специально для этого пробившись на несколько секунд сквозь набегающие тучи.
Мы с капитаном стоим с обнаженными клинками, Валентин, опираясь на самодельный посох пытается выпрямиться во фрунт.
Последний воинский ритуал. Прощайте братцы, кончилась ваша служба.
Валентин чувствовал себя уже много крепче, даже порывался помочь нам в копании могил, но капитан приказал ему сидеть и набираться сил для дороги. Приказал таким голосом, что даже я, находясь от него в метрах десяти, вытянулся в струнку.
Умеют господа офицеры, ох как еще умеют командовать. Вроде и негромко, вроде и негрозно, а не исполнить - даже мысль такая не появится, друг ты там ему или кто. Вот и Валентин только 'слушаюсь' и сказал.
