– Дай губнушку! – тут он бросился к туалетному столику, и я пожалела, что на нем нет каблуков, они бы замедлили его стремительные марш-броски. Мне удалось перехватить его на самых подступах к столику, он нацелился на мой дорогой блеск для губ
Эдвард был расстроен, он вопил: «Дай губнушку!»
– Нет, не дам. Это моя губнушка, она не для детей.
– Дай губнушку, я класивый! – разорялся Эдвард. – Хачу губнушку! Эллен жадина! Адай!
– Нет!
– Нечестно! Дай!
– Так, – попыталась я пойти на компромисс и достала из косметички большую кисть. – Давай я тебя припудрю чуть-чуть? Будешь еще красивее! М-м-м, как тебе? – конечно, я не собиралась пудрить его всерьез, ведь пудра у меня тоже не из дешевых, мне просто показалось, что пудрой будет проще обвести его вокруг пальца.
– Неть! Кака! Хочу классную губнушку! – не сдавался он.
Меня спас звонок в дверь, на что Джаджи и Барри отозвались грозным и дружным лаем, как будто нас грабят. Эдвард забыл про губнушку и вспомнил, что он тоже собака и присоединился к стройному лаю своим щенячьим тявканьем. Все три собаки сопровождали меня к дверям дома, за которыми стояли Ханна и Чарли. Увидев своего сына в странном прикиде, они, конечно же, сильно удивились, ведь он был в самых блескучих одеждах из вечернего гардероба с повязанным на голове шелковым красным платком в стиле Рембо и при этом самозабвенно лаял.
– Привет, Эдвард, – сказал его папа. – Ты хорошо повеселился? Мы пришли забрать тебя домой.
Эдвард перестал лаять и посмотрел на своего отца с нескрываемым превосходством.
– Неть! Не пойду! Я хачу жить с Эллен и бобаками, потому что я бобака. У-у-у, гав-гав!
– Ах, да… – начала я, – это мы так играем…
Наконец после долгих уговоров и возражений Эдварда, что он не мальчик, а бобака, и что он не хочет домой (Барри тоже выражал недовольство, ведь с его щенком так грубо обращаются), внезапно в доме стало тихо. Ханна быстро обняла меня на прощание, вручила бутылку джина и шепнула: «Я тебе так благодарна, в жизни не смогу с тобой расплатиться. Нам с Чарли было так хорошо! Я опять чувствую себя человеком!»
Я поспешила отнять у Эдварда ошейник, который он затянул у себя на шее и соглашался сесть в машину только в нем.
Джейн и Питер должны были вернуться от Саймона попозже, в доме не было никого, после орущего малыша-камикадзе там стояла звенящая тишина. Барри погрузился в глубочайшую депрессию и лежал неподвижно, чем воспользовался Джаджи, сев верхом на Барри, тем самим демонстрируя, кто в доме хозяин. Я подумала, что самое время прибраться.
Нужно было сделать несколько стирок, тщательно пропылесосить и протереть везде, где ступала нога Эдварда, потому что после него повсюду крошки, мусор и липкие пятна. В спальне меня еще поджидали завалы выпотрошенной из шкафов одежды.
У меня, на самом деле, одежды не так много. Просто я унаследовала от бабули Грин неспособность с чем-либо расстаться. Вот, например, в глубине гардероба, куда не дотянулись ручонки Эдварда, скрывалось гигантское облако из тафты, ну просто облако сахарной ваты, некогда бывшее моим свадебным платьем. А вот и юбка, в которой я ходила на первое свидание с Джеком, наверное, на ней сейчас лежит проклятье. А вот то платье, в котором я ходила на ужин в Париже, поездка во Францию была подарком от Саймона на мое сорокалетие. Танцев под луной на набережной Сены не было, но мы гуляли, держась за ручки, что для Саймона уже было верхом романтики. Ох ты господи, рядом с этим платьем висит старая дубленка, я ее приобрела в секонд-хенде в девяностые, Саймону она не нравилась, он говорил, что от нее воняет дохлой овцой. Принюхалась. Ну, есть запах какой-то, наверно, так и должна пахнуть дубленая кожа. Костюм, который я надела на свое первое собеседование, – боже мой, просто жесть. Мой старый школьный галстук; зачем, спрашивается, я его храню? Я же ненавижу свою школу.
