Копия, по которой печатались заметки Вельтмана, затерялась. В 1881 году печаталось: «Эпиграммы были его кинжалами». Позднейшая публикация, 1899 года, дает более гладкое чтение: «Эпиграмма была его кинжалом». Однако в учебниках текстологии содержится остроумный совет: при прочих равных условиях доверяйте тому варианту, который выглядит… менее привычным!
Мы познакомились кое с кем из персон, игравших не последнюю роль в панораме придворного Петербурга. Преимущественно с теми, о ком Пушкиным сказано:
Иные заправилы общества исподтишка строили против поэта «адские козни». (Эта мысль, это выражение принадлежат Вяземскому.)
Другие всем существом своим умножали нелегкие обстоятельства жизни поэта.
Те и другие поочередно появлялись на страницах этой повести. Было рассказано не все, что нам о них известно. Увеличьте рассказанное вдвое. А результат снова увеличьте в пять раз или в десять – столько знал о каждом из них Пушкин.
И чем больше он знал, тем отчетливей ощущал каменное пожатье истуканов, вытеснявших напрочь и самый воздух.
Лучшая работа про «адские козни» была помещена в 1948 году в 45–46 томе «Литературного наследства». Она так и называлась: «Пушкин и Лермонтов в борьбе с придворной аристократией».
Ее автор, И. А. Боричевский, обдумал сказанное П. А. Вяземским и Лермонтовым. И кое-что из сказанного Пушкиным. Наиболее важным местом «Моей родословной» И. Боричевский признал первоначальный вариант:
Отсюда исследователь заключает, что в своем шестисотлетнем дворянстве поэт «ценил не столько его
Заметим, что позднейший вариант той же строки – «упрямства дух» – не менее важен, ибо под упрямством надо разуметь непокорность.
Российская придворная аристократия, она же светская чернь, как всякая толпа, состояла из множества разнообразных лиц.
В своем поведении Пушкин постоянно стремился сохранять независимость от «толпы вельмож и богачей», не применяться ни ко всем сановникам вместе, ни к каждому по отдельности.
Поэт жил и творил, следуя своим правилам:
Нередко о Пушкине твердят, что он был противоречивым, поэтически рассеянным, порывистым, вспыльчивым, – можно привести еще дюжину подобных определений, обычно заключаемых ссылками на необузданный темперамент.
Гениальный, но беспомощный в жизни, вечный юноша… Сначала о нем заботились женщины, потом все за него решали пушкиноведы.
Все «непонятные» ходы мысли отбрасывались под рубрики незавершенных набросков и поэтических причуд.
Слова «Пушкин – гений» иной раз повторяют, не вполне ясно представляя, к чему они обязывают. Признавать гениальность вообще, так сказать, «в общем и целом» – этого мало. Уважать гений – не значит ли не забывать, что Пушкин, кроме всего прочего, был еще и очень умным человеком?
Можно сказать, что чем тягостней было давление враждебной среды, тем тверже было противостояние поэта, тем решительней и уверенней звучало его творческое противоборство.
Напоследок, вместо эпилога, ему, Пушкину-поэту, и передаю слово:
Позднейшие комментаторы, как ни странно, отозвались пренебрежительно: «недоработанный отрывок».
Чем же смутились серьезные умы? Им показалось не вполне ясно, о каком времени, о каком поэте речь? И как надлежит расценивать его поведение?
Эти стихи, они прежде всего о себе, о Пушкине. В начале стихотворения Пушкин рисует поэта притененно, как бы со стороны. В последнем четверостишии все проясняется, за видимостью проступает сущность: внимание тех, кто «поодаль слушает певца».
И ничего в этих строках нету неотделанного, недоконченного.
