Одно из болдинских писем к Плетневу много лет спустя поступило в хранилище в составе бумаг В. А. Жуковского. Значит, Жуковский не только читал эти письма, но и впоследствии мог возвращаться к их тексту.
Кроме того, разбирая архив Пушкина, Жуковский, вероятно, обратил особое внимание на письма от Бенкендорфа. Из них видно, что на голову поэта падали нарекания и отказы. Вот краткая и неполная сводка за годы 1829-й и 1830-й.
Почему странствовал за Кавказом и посещал Арзрум, не испросив позволения? Прикомандироваться к действующей армии? Нельзя,
В Париж и в Италию? Нельзя, так как
«Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня ‹…› о сей Вашей поездке».
В Китай? Поздно, все места в составе нашей миссии заняты.
В Полтаву? Его Величество
Отголоски сетований Пушкина слышатся в памфлете Жуковского, написанном после гибельной дуэли и обращенном к Бенкендорфу.
«Ваше сиятельство не могли заметить этого угнетающего чувства, которое грызло и портило жизнь его ‹…› эти выговоры, для вас столь мелкие, определяли целую жизнь его: ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу, ему нельзя было произвольно ездить и по России, ему нельзя было своим друзьям и своему избранному обществу читать свои сочинения, в каждых стихах его, напечатанных не им, а издателем альманаха с дозволения цензуры, было видено возмущение.
Позвольте сказать искренно. Государь хотел своим особенным покровительством остепенить Пушкина и в то же время дать его гению полное его развитие; а вы из сего покровительства сделали надзор, который всегда притеснителен…»
В связи с приготовлениями к женитьбе Пушкин заранее обратился к властям. Он просил разъяснить, каково, собственно, его положение. Не находится ли он на дурном счету? Вправе ли он жениться? В ответ получил письменные заверения: его желание вступить в брак одобряется, никаким стеснениям он не подвергается.
На фоне обрисованной Жуковским картины перечитаем фразу:
Она означает: покамест Пушкин был
Доселе речь шла просто о путешествии. Теперь совсем другое дело! Вековой обычай…
Посмеют ли они снова отказать? Уже не одному, а двоим? Это будет неслыханная бесцеремонность, верх неприличия.
Под свадьбой, которая все откладывается, вместо которой поэт получает лишь колкие упреки от «тещи», под «свадьбой» не следует ли разуметь дозволение отправиться в
Не потому ли, будучи в Болдине, поэт с таким волнением ожидал ответа?
Ожидание письма, вдруг да благоприятного, мучительная неопределенность, – все это и впрямь было. Но не по той причине, не от того адресата, не от Наталии Николаевны Гончаровой.
Пушкин уже применял похожие приемы пятью годами ранее, в письмах 1825 года. Речь шла о том же, о подготовке к заграничному путешествию. В тот раз секретный замысел обозначался другим ключевым словом – не «свадьба», а «коляска».
На условном языке Пушкин вопрошал своих корреспондентов так же настойчиво, так же взволнованно:
Биографам вряд ли удалось бы раскрыть истинное значение вопросов «что она? где она?», если бы о всей затее не рассказал впоследствии получатель писем Алексей Николаевич Вульф. Услышанное от Вульфа наиболее ясно изложил П. В. Анненков («Пушкин в Александровскую эпоху». СПб., 1874; с. 288–289):
«Они положили учредить между собой символическую переписку, основанием которой должна была служить тема о судьбе коляски, будто бы взятой Вульфом для переезда».
М. Цявловский в 1916 году опубликовал эссе «Тоска по чужбине». Оно перепечатано в его посмертном сборнике «Статьи о Пушкине» (М., 1962, стр. 131–156). В «Тоске по чужбине» суммированы сведения о «коляске» и о дальнейшем ходе событий. По мнению ученого, все остановилось после резолюции, объявленной Бенкендорфом в письме от 17 января 1830 года. Подлинник на французском, перевод привожу с уточнением:
«После этого отказа, – заключает М. Цявловский, – Пушкин, хотя уже и не делал более попыток получить разрешение на поездку за границу, но расстаться с мечтой побывать в Западной Европе не мог».
