«В данном же случае ни документов, ни следов прошения Пушкина о поездке или намерения обратиться с таким прошением не прослеживается».
Дежурный забыл, что «следы прошения», а именно неблагоприятный ответ Бенкендорфа, мы уже приводили. Остается напомнить само «прошение», отосланное Пушкиным к Бенкендорфу в январе 1830 года:
Вскоре обстоятельства переменились. В связи с предстоящей женитьбой забрезжила мысль о свадебном путешествии. Возник замысел, обозначенный в письме к Плетневу:
Расул Гамзатов однажды произнес с мнимым простодушием: «Пушкин был поэт невыездной».
Опытные ораторы с успехом повторяли шутку. Она вызывала оживление в зале. Большинство публики на краткий миг ощущали себя в чем-то сопричастными Пушкину.
Кое-что изменилось. Цитирую не Расула Гамзатова, а Корнелия Тацита. Настало «на редкость щастливое время, когда дозволено чувствовать, что хочешь, и говорить, что, чувствуешь».
Нам уже не обязательно чураться мысли о том, чтоб
И только Пушкину по-прежнему возбраняется стремление повидать белый свет. Старший Инспектор и дежурный пушкинист неукоснительно стоят в дозоре и не дозволяют поминать о том, как поэт пытался преодолеть административные преграды.
Инспектор пришлепывает круглую печать, одним движением руки осуществляет право на безоговорочное мнение.
Участие в текущей суете не всегда надлежит почитать занятием первостепенной важности. Кто действительно хочет постигнуть творческую биографию Пушкина, тот не должен есть глазами начальство или держать кукиш в кармане.
Еще раз вспомним одно из последних пушкинских стихотворений:
Эти строки в равной мере противостояли гнету бюрократии и гнету демократии.
Относительно недавно, лет сорок назад, «властей» удалили из пушкинского текста. При этом не отрицали, что именно такова была последняя редакция строки, начертанная рукой Пушкина.
Взамен преподнесли домыслы: имела, мол, место вынужденная автоцензура. Не иначе как поневоле поэту пришлось заменить первоначально написанное «зависеть от царя».
Однако замена могла быть сделана еще и потому, или прежде всего потому, что нашлось слово более глубокое, всеобъемлющее.
Предполагать можно все что угодно. Но не следовало столь решительно распоряжаться за художника и переиначивать то, что им приведено в законченную, в отделанную форму.
И все же всегда найдутся услужающие хитрецы, готовые куда угодно подставить «царей», лишь бы не задеть авторитет «властей».
Кому-то надобен Пушкин, который пишет «серьезно и скромно» и чуждается свободомыслия. И пусть у него запомнится поменьше шуток, намеков и эпиграмм. Особенно – про властей. Когда не принимают во внимание даже и сказанное Пушкиным явно, трудно ожидать признания, что были у Пушкина еще и тайные письмена.
Пушкин не был чужд греческому тайному обществу «Филика Этерия». Сошлемся на дневниковую запись, сделанную в Кишиневе 2 апреля 1821 года:
«Между пятью Греками я один говорил как Грек, – все отчаивались в успехе предприятия Этерии. Я твердо уверен, что Греция восторжествует…»
О том же – в стихах:
Эллеферия по-гречески означает свобода. Любопытно, что стихотворение не попало в поле зрения современного исследователя. Работая над темой «Стихи Пушкина о свободе», он сверялся со «Словарем языка Пушкина», но привлекал только те строки, где слово «свобода» записано русскими буквами…
И еще стихи:
Пушкин поместил это стихотворение в разделе «Послания» и назвал его «Гречанке». Комментаторы ограничились поиском женского имени и к тому же ошиблись. Они не обратили внимания на то, что гречанкой – по материнской линии – была Екатерина Раевская, в замужестве Орлова. Имена поэтов Пушкин перечислил позже, в отрывке, который, по всей вероятности, входил в состав Десятой главы «Онегина».
Б. Томашевский пробовал воссоединить два печатавшихся порознь отрывка. Продолжая начатую им компоновку, подчиним порядок строк той формуле чередования рифм, которая присуща «онегинской строфе»:
