К тому же сочетание – «Кто тутъ намъ» – отвергается слухом. На место безударного слога попадает «тут» – словечко, лишенное возможности быть произнесенным без ударения, и потому нарушающее ритм.
Зрение также отвергает навязанное пушкинистами прочтение.
В злополучном словечке «тут» – буква «у» читается, но после нее ясно видно «с», а не «т».
Время от времени я вглядывался под разными углами в фотокопию и пытался подобрать замену. Крезус, кротус, крокус, презус, морбус, глобус и многие другие тщания не пригодились.
Правильное прочтение я, в конце концов, через пятнадцать лет отчасти увидел, отчасти сообразил.
Но быть правым – этого недостаточно. Еще надо выглядеть убедительным, не показаться изобретателем всяческих причуд.
Неожиданно крепкую поддержку приносит «прием умышленной порчи текста».
Сам по себе этот прием – не личный каприз поэта, а постоянный навык, так называемый «пароль», дополняющий любой код, любую систему шифровки. Оторвемся от испорченною места, взглянем на «разбросанные строки», взятые в целом.
Выясняется, что Пушкин не тратил силы и время на то, чтоб для каждого случая подбирать особый способ защитного обмана. Чуть ли не десять раз он повторил одну и ту же уловку.
Роль словесного мусора постоянно исполняют местоимения. Нами. Мы. Нам. Ты. Я. Тебя. Нам (вторично). Моим. Меня… Это постоянство приема позволяет в данном случае не принимать во внимание, попросту отбросить пустопорожнее «нам».
В таком случае на месте односложного «тут» первоначально должно было стоять двухсложное слово, впоследствии испорченное до неузнаваемости. Восстанавливаем пушкинский текст:
Настигло… Кто Руси помог?
Чем заметней были строчки, чем явственней бросались в глаза, тем необходимей было их приглушить, даже обессмыслить. Иначе эти «разбросанные строки» не имели бы шансов уцелеть при посмертном разборе бумаг. А в том, что он предстоит – не приходилось сомневаться. Такие мероприятия, посмертные обыски, были в порядке вещей. Шифровальные ухищрения поэт затеял потому, что стремился сохранить для потомства нечто исключительно важное, необходимое для понимания его творческой биографии.
Остается сказать, что запись про «разбросанные строки» заключает в себе лишь первую половину фразы. Окончание сокрыто в другой записи. Она считается широко известной, но пушкинисты поторопились, французские буквы приняли за русские, так как читали не в косом, а прямом наклоне. Не удивительно, что бесспорной оказалась лишь одна цифра: «X».
Продолжая наши разыскания, прежде всего подчеркнем: не с пушкинской рукописью ведем мы спор, а с антипушкинскими прочтениями специалистов. Не Пушкин, а первый публикатор, П. О. Морозов, под видом бесспорной истины обнародовал свою догадку – «Кто тутъ нам помог?».
Ему же, П. О. Морозову, видному финансовому чиновнику, не имевшему ни филологического образования, ни художественного чутья, принадлежат и другие присочинения.
Вскоре прибавились «уточнения», пришедшие на ум Н. О. Лернеру.
Уж, который «мигалъ изъ Кишинева», Якушкин, который «молча обнажалъ» – все эти несуразности к поэтическому мастерству Пушкина отношения не имеют.
Со времен школьной скамьи читатели приучены доверчиво помнить мнимопушкинские строки. Если бы рядом с каждой из них стояла фамилия сочинителя или отгадчика, если бы так и печатали:
– не было бы необходимости вдаваться в долгие объяснения по каждой строке.
К сожалению, приходится преодолевать мнимую авторитетность давнего верхоглядства, защищаемого рьяно и даже агрессивно. Малейшее сомнение в истинности окостеневших придумок принято выдавать за «недопустимый субъективизм». Все же попытаемся нарушить «стабильность», навязанную укротителями и упразднителями Десятой главы.
Вернемся к строке «Кто тутъ намъ…»
Обращение к фотокопии подтверждает, что вместо «тут» первоначально было написано «Руси», затем проведена перемычка от предыдущего слова «Кто». Этот виток отменил букву «Р», сделал ее нечитаемой, более похожей на однопалочковое «т».
– «Но, – скажут нам, – разве не вправе Пушкин заменять один вариант другим? В обыкновенной авторской правке вы усматриваете “умышленную порчу текста”. А зачем она, порча, нужна? Чтоб, говорили вы, довести текст “до неузнаваемости”. За всем этим кроется вереница ничем не доказанных предположений: некий властитель, обладающий отличной памятью, ранее читал X главу. “Разбросанные строки” должны, с одной стороны, текст сохранить, а с другой – не оставлять ни одного живого места, позволяющего сразу вспомнить прежде читанное.
