— Путешественники, — повторила Танаа. — Проезжали мимо, попали под дождь. Мы просто хотим поесть и переночевать в тепле. Мы не разбойники, правда!
— Я вижу, что вы не разбойники, сударыня. Простите Найла за грубость, он всего лишь выполняет свой долг — мы не пускаем в город чужаков после захода солнца, — он учтиво склонил голову.
— Я уже поняла… Что ж, извините… — Арна обернулась к спутникам. — Поищем другое место.
— Постойте. — Седой сделал шаг вперед и поймал ее лошадь под уздцы. — Я пропущу вас. Пусть это против правил, но будем считать, что вы мои гости. Найл, старина, открой ворота, пусть они проедут.
— Спасибо! — Танаа улыбнулась, Орогрим опустил секиру обратно в петлю, а Гундольф убрал руку с рукояти меча.
— Не за что. Проезжайте.
— А вы не подскажете, где здесь можно остановиться?
— Таверна закрыта уже довольно давно, так что только если кто-то из жителей согласится вас принять. Что маловероятно. Я же сказал — не за что благодарить, — сухо бросил седой и, отвернувшись, ушел обратно в сторожку.
— Мне здесь не нравится, — тихо буркнул Орогрим, когда они ехали по главной улице и высматривали дома, в которых горел свет. — Слишком уж они подозрительные и неприветливые.
Отряд постучался уже в четыре дома. В первом им не ответили, в двух следующих — грубо рявкнули что-то, даже не открывая двери. Когда Арна постучала в четвертый дом, дверь отворилась — но тут же захлопнулась. Из дома пробурчали что-то вроде: «Нищим не подаем», Танаа попыталась объяснить, что они готовы даже заплатить за возможность переночевать под крышей и обсохнуть, но ее, похоже, уже не слушали…
— Мне тоже, — отозвалась девушка и поманила всех остальных ближе. — Я чувствую здесь страх и безнадежность. Ощущение неотвратимости и в то же время — готовность идти до конца, сражаться до самой смерти — и только до нее… Абсолютная безнадежность, и ни малейшего проблеска хоть каких-то положительных эмоций. Еще озлобленность — они настолько напуганы, что готовы кинуться на каждого, кто кажется хоть чем-то подозрительным, и разорвать его на части. — Арна замолчала, продолжая вслушиваться в фон поселка.
— Видимо, у них совсем пакостное что-то случилось, — пробормотал Грим.
— Я бы сказал — не случилось, а происходит. Даже прямо сейчас, — добавил Гундольф. — Я, конечно, чужие эмоции читать не могу, но Арна права — здесь в воздухе витает столько безнадежности и страха, что их невозможно не почувствовать. И это не последствия чего-то — это осознание того, что впереди что-то еще более страшное, чем то, что есть сейчас.
— Да, именно так. В общем, я не знаю, что происходит в этом поселке, но явно ничего хорошего…
За этим совершенно не жизнерадостным разговором путники добрались до городской площади. Конечно, площадь — это довольно громко сказано, просто довольно просторная вытоптанная поляна, с колодцем, несколькими крытыми прилавками в стороне и помостом в самом центре. С таких помостов, как правило, делают объявления, зачитывают какие-нибудь приказы и новые законы, и тому подобное, а перед помостом, на скамьях, сидят почетные жители городка или поселка, предоставляя остальным, не столь привилегированным, слушать стоя. В общем и целом, неплохой помост. Тем более что сработан он был на славу, из хорошего дерева, и явно прекрасным плотником.
Портило воображаемую идиллическую картину возможных городских собраний, после которых жители дружно расходятся по домам, обсуждая новости и делясь сплетнями, только одно. И, пожалуй, даже не портило — просто не давало столь пасторальной картинке вообще появиться пред чьим-либо внутренним взором, сколь бы не была богата фантазия.
Посреди помоста высилось еще одно детище того же талантливого плотника — прекрасная, прочная виселица с длинной перекладиной, на которой при необходимости можно было одновременно повесить до пяти человек.
Возле помоста собрались люди. Все хмурые, молчаливые. Без суеты и спешки расселись на мокрых скамейках, поправляя плащи и куртки. Приготовились ждать. Ни свойственного человеку извращенного возбуждения, предшествующего зрелищу чьей-то публичной смерти, ни сожаления о том, чья жизнь сейчас прервется, ничего такого. Только общая, единая на всех, мрачная удовлетворенность.
Четверо вооруженных мужчин выволокли на помост-эшафот двух приговоренных — человека лет тридцати, одетого в лохмотья, и бледную, но удивительно спокойную эльфу. Руки пленников были связаны за спиной. Их заставили встать на табуреты, деловито накинули петли на шеи…
Арну полоснуло чувством дикой, всепоглощающей ненависти, направленной на этих двоих. И спустя секунду — ощущением смутной опасности.
В этот момент взгляд огромных синих глаз эльфы встретился со взглядом Мантикоры. На миг в этой бездонной синеве мелькнула отчаянная мольба — но тут же сменилась почти презрительным спокойствием.
