Слева, в двух шагах от нее, на другой койке вниз лицом лежала лейтенант Мэри Липпа. Она лежала совсем голая, на загорелой спине и стройных ягодицах от купальника остались две узкие белые полоски. Остальное тело было покрыто шоколадным загаром, и светлые полосы создавали иллюзию купального костюма. Липпа лежала, неподвижно уткнув маленькое курносое личико во влажную подушку, но, видимо, уже почти проснулась. Она закрыла уши ладонями, еще крепче зажмурилась и простонала:
— Не надо, ну пожалуйста, не надо.
— Надо. Просыпайся, — решительно прикрикнула на нее Турк. — Давай живее. А то все умывальники займут.
— Ну и наплевать!
— Как это наплевать? Забыла, какая вчера вечером была свалка? Вставай!
— Отстань!
— Давай поднимайся немедленно. Считаю до трех.
— Нет!
— Ах, так? — сказала лейтенант Турк. — Так вот тебе, — и она изо всей силы шлепнула лейтенанта Липпу по белеющим ягодицам.
— Ты что, рехнулась? — взвизгнула Липпа. — Больно ведь!
— Бессовестная, — сказала лейтенант Турк. — Без меня небось и вовсе не вставала. Если хочешь знать, мне тоже больно — всю руку о тебя отшибла. В следующий раз возьму щетку для волос — если только у меня вообще будет охота с тобой возиться. Ты что, хочешь на построение опоздать?
— Ой, не дай Бог! Спасибо, дорогая. Господи, где мой халат? Куда же я сунула тапки?
А в это время в двух милях к западу, в госпитале авиабазы, невысокий молодой человек с бледным лицом и копной черных волос, дежурный офицер лейтенант Вертауэр, позевывая, ждал выстрела сигнальной пушки. Но так и не услышал его, потому что именно в эту минуту с аэродрома под громогласный рев еще не вошедших в режим двигателей поднялся очередной Б-24 и, втягивая в брюхо шасси, пронесся над крышами госпиталя на высоте нескольких сотен футов.
По глубокому убеждению лейтенанта Вертауэра, ни один нормальный человек не стал бы строить госпиталь с подветренной для господствующих ветров стороны аэродрома. Вместе с тем тот факт, что госпиталь построили именно в таком месте, доставлял ему какое-то мрачное удовлетворение. Его и без того невысокое мнение об интеллектуальных способностях военных ежедневно находило наглядное подтверждение, когда десятки раз в день стены госпиталя сотрясал мощный рев моторов, при котором не то что разговаривать, даже думать не было никакой возможности. Вертауэр был невропатологом и закончил аспирантуру именно по этой специальности, однако здесь ему приходилось заниматься общей практикой. В прошлом году Общество невропатологов даже пригласило его прочитать доклад «Некоторые современные представления о причинах соматической хореи» — огромная честь для молодого врача. И вот — какая нелепость! — его назначают в этот госпиталь лечить фурункулы и прописывать слабительное.
Гул моторов Б-24 еще затихал в отдалении, когда в комнату вошла медсестра и вместе с утренней сводкой принесла чашку какао для него и кофе для капитана Раймонди. Вслед за ней, жизнерадостно насвистывая, вошел и сам капитан Раймонди — невысокий толстяк, справедливо пользующийся в госпитале репутацией первоклассного хирурга.
— Спасибо, милочка, — улыбнулся сестре Раймонди. Отхлебнув большой глоток кофе, он стал просматривать утреннюю сводку. — Ну как тут, по моей части за ночь никакой работенки не подвалило?
— Да нет, ничего интересного, — ответил Вертауэр. — Техник уронил на ногу блок цилиндров, да еще жалобы по поводу болей в животе.
— А это что такое: Уиллис, Стэнли М., второй лейтенант. Его с чем положили?
— А, этот! Это пусть вам Маккрири расскажет. А я на ваш запрос могу лишь сообщить, что вышеупомянутый офицер — ниггер. Маккрири сперва даже не хотел класть его в четырнадцатую — боялся, вдруг какой-нибудь не в меру чувствительный южанин утром проснется, увидит рядом черного и окочурится с горя. Это пилот с того бомбардировщика, который ночью прилетел. У него лицо разбито. Может, о пулеметный прицел ударился или еще обо что-нибудь; но, говорят, ему кто-то врезал. — Лейтенант Вертауэр зевнул и допил какао. — Если не врут, то врезали ему крепко. Маккрири наложил шов на губу, и нос у него сломан. Маккрири попросил меня помочь с шиной. Он, оказывается, понятия не имеет, как это делается. Когда я закончил, он взял гипс и собрался налепить его на нос — а у парня уже на губе повязка. Я его спросил, что это, по его мнению, даст. В ответ он пробормотал какую-то чушь. Редкий болван!
— Ну-ну, полегче, — сказал капитан Раймонди. — О начальстве или хорошо, или никак.
— Знаете, какое приветствие придумали связисты? Вот послушайте: «Три точки, четыре точки, две точки, тире[3], гип-гип, ура Окана-ре».
— Не уловил.
— Повторите азбуку Морзе, капитан. — Лейтенант Вертауэр поставил чашку и встал из-за стола. — Ну вот, можете располагаться. А я пошел спать.
