Фортнум двинулся на своем костыле, как краб, по диагонали вдоль коридора между гравюрами на спортивные сюжеты; он протянул в темноте руку, чтобы открыть дверь спальни, но двери не нащупал – она была открыта – и вошел в пустую комнату. Тишину не нарушало даже слабое дыхание. Можно было подумать, что он совсем один бродит по каким-то развалинам. Он поводил рукой по подушке и ощутил прохладу и свежесть постели, на которой никто не спал. Тогда он присел на край кровати и подумал: она ушла. Совсем ушла. С кем? Может, с capataz?.. Или с одним из рабочих? Почему бы и нет? Они ей подходят больше, чем он. С ними она может разговаривать так, как не может с ним. Он столько лет жил один, пока не нашел ее, неужели как-нибудь не проживет и те несколько лет, которые ему еще остались? Обходился же он раньше, убеждал он себя, обойдется и теперь. Может, Хэмфрис снова станет здороваться с ним на улице, когда его имя появится в новогоднем списке награждений. Они снова будут есть гуляш в Итальянском клубе, и он пригласит Хэмфриса к себе в поместье; они усядутся рядом возле бара, впрочем, Хэмфрис, кажется, непьющий. Чарли стало больно при мысли, что Пларр мертв. Своим бегством Клара, казалось, предала не только его, но и покойного доктора. Он даже рассердился на нее из-за Пларра. Право же, она могла бы сохранить хоть ненадолго верность умершему – ну как если бы поносила по нему траур недельку-другую.
Он не слышал, как она вошла, и вздрогнул, когда она заговорила:
– Чарли, что ты тут делаешь?
– Ведь это же моя комната, правда? А где ты была?
– Мне стало страшно одной. Я пошла спать к Марии. – (Мария была служанка.)
– Чего ты боялась? Привидений?
– Боялась за ребенка. Мне приснилось, будто я его задушила.
Значит, она все-таки кого-то любит, подумал он. Это было каким-то лучом света во мраке. Если она на это способна… Если в ней не все сплошной обман…
– В доме у матушки Санчес у меня была подружка, которая задушила своего ребенка.
– Сядь сюда, Клара. – Он взял ее за руку и ласково усадил рядом.
– Я думала, что ты больше не хочешь быть со мной.
Она высказала эту горькую истину как нечто не имеющее особого значения – другая женщина могла бы сказать таким тоном: «Я думала, что больше нравлюсь тебе в красном».
– У меня нет никого, кроме тебя, Клара.
– Зажечь свет?
– Нет. Скоро будет светать. Я только что видел, как пошел на работу capataz. А как ребенок, Клара?
– По-моему, с ним все хорошо. Но иногда он вдруг затихнет, и мне становится страшно.
Он вспомнил, что после возвращения ни разу не упомянул о ребенке. Ему казалось, что он заново учится языку, на котором не говорил с детства в чужой стране.
– Придется поискать хорошего врача, – произнес он, не подумав.
Она испустила звук, какой издает собака, когда ей наступили на лапу, – был ли то испуг… а может быть, боль?
– Прости… я не хотел… – Было еще слишком темно, и он не видел ее лица. Он поднял руку и дотронулся до него. Она плакала. – Клара…
– Прости меня, Чарли. Я так устала.
– Ты любила его, Клара?
– Нет… нет… я люблю тебя, Чарли.
– Любить совсем не зазорно, Клара. Это бывает. И не так уж важно, кого ты любишь. Любовь берет нас врасплох, – объяснял он ей, а вспомнив то, что говорил молодому Кричтону, добавил: – Во что только люди не впутываются из-за нее. – И чтобы ее успокоить, сделал слабую попытку пошутить: – Иногда по ошибке.
– Он никогда меня не любил, – сказала она. – Для него я была только девушкой от матушки Санчес.
– Ошибаешься.
Он словно выступал в чью-то защиту или пытался уговорить двух молодых людей лучше понимать друг друга.
– Он хотел, чтобы я убила ребенка.
– Это тебе снилось?
– Нет, нет. Он хотел его убить. Правда хотел. Я тогда поняла, что он меня никогда не полюбит.
– Может, он начинал тебя любить, Клара. Кое-кто из нас… мы так тяжелы на подъем… любить не так-то просто… столько совершаешь ошибок. – Он продолжал, только чтобы не молчать: – Отца я ненавидел… И жена не очень-то мне нравилась. А ведь они были не такими уж плохими людьми… Это просто была одна из моих ошибок. Некоторые люди учатся читать быстрее других. И Тед и я были не в ладах с алфавитом. Я-то и сейчас не так уж в нем силен. Когда я подумаю обо всех ошибках, которыми полны мои отчеты в Лондон… – бессвязно бормотал он, не давая замереть в темноте звукам человеческой речи в надежде, что это ее успокоит.
– У меня был брат, которого я любила, Чарли. А потом его больше не стало. С утра он пошел резать тростник, но в поле его никто не видел. Ушел, и все. Иногда в доме у сеньоры Санчес я думала: может, он придет сюда, когда ему понадобится женщина, и найдет меня, и тогда мы уйдем вместе.
Наконец-то между ними появилась какая-то связь, и он изо всех сил старался не порвать эту тонкую нить.
– Как мы назовем ребенка, Клара?
– Если это будет мальчик, хочешь, назовем его Чарли?
– Одного Чарли в семье достаточно. Давай назовем его Эдуардо. Видишь ли, я по-своему Эдуардо любил. Он был так молод, что мог быть моим сыном.
