Она, как и он, не считала любовь, даже любовь между отцом и сыном, чем-то само собой разумеющимся.
– Может, и любил.
Когда-то в Буэнос-Айресе он знал человека, который был незаконнорожденным. Его мать умерла, так и не сказав ему имени отца. Он рылся в ее письмах, расспрашивал ее друзей. Даже изучал банковские счета: мать от кого-то получала деньги. Он не сердился, не возмущался, но желание узнать, кто его отец, изводило его, как зуд. Он объяснял доктору Пларру: «Это как та головоломка со ртутью… Никак не забросишь в глазницы портрета ртуть, а отставить головоломку нет сил». Однажды он все-таки узнал, кто его отец: это был международный банкир, который давно умер. Он сказал Пларру: «Вы и представить себе не можете, какую я почувствовал пустоту. Что еще может меня теперь интересовать?» Вот такую же пустоту, подумал доктор Пларр, ощущаю сейчас и я.
– Пойди сюда, Эдуардо, ляг.
– Нет. Я должен идти.
– Куда?
– Сам еще не знаю. Это касается Чарли.
– Нашли его труп? – спросила она.
– Нет, нет, ничего подобного. – Она скинула простыню, и он накрыл ее снова. – Ты простудишься от кондиционера.
– Я пойду в консульство.
– Нет, оставайся здесь. Я ненадолго.
Когда ты одинок, радуешься всякому живому существу – мышонку, птице на подоконнике, хотя бы пауку, как Роберт Брюс [Брюс, Роберт (1274-1329), король Шотландии; в 1307 году прятался от врагов на острове, но, увидев, как упорно плетет свою паутину паук, устыдился, поднял войско и победил англичан]. Одиночество может породить даже нежность. Он сказал:
– Ты прости меня, Клара. Когда я вернусь… – но он не смог придумать ничего, что стоило бы ей обещать. Он положил ей руку на живот и произнес: – Береги его. Спи спокойно.
Он потушил свет, чтобы больше не видеть ее глаз, наблюдавших за ним с удивлением, словно его поступки были слишком сложными для понимания девушки из заведения сеньоры Санчес. На лестнице (лифт могли услышать соседи) он пытался вспомнить, на какой же ее вопрос он так и не ответил. Вопрос не мог быть таким уж важным. Важны только те вопросы, которые человек задает себе сам.
Доктор Пларр вернулся из второй комнаты и сказал отцу Ривасу:
– Он поправится. Ваш человек словно нарочно целился в самое подходящее место. Он попал в ахиллесово сухожилие. Конечно, на поправку нужно время. Если вы дадите ему время. Как это произошло?
– Он пытался бежать. Акуино сперва выстрелил в землю, а потом ему в ноги.
– Лучше было бы отправить его в больницу.
– Ты же знаешь, что это невозможно.
– Все, что я могу, это наложить шину. Следовало бы наложить на лодыжку гипс. Почему бы вам не отказаться от всей этой затеи, Леон? Я могу продержать его три-четыре часа в машине, чтобы вы успели уйти, а полиции скажу, что нашел его у дороги. – Отец Ривас даже не потрудился ответить. Доктор Пларр продолжал: – Когда что-нибудь поначалу не удается, всегда происходит одно и то же, это как ошибка в уравнении… Ваша первая ошибка была в том, что вы приняли его за посла, а теперь вышло вот что. Уравнения вам никогда не решить.
– Может, ты и прав, но пока мы не получим приказа от Эль Тигре…
– Так получите его.
– Невозможно. После того как мы объявили о похищении, мы прервали всякую связь. Мы предоставлены сами себе. Таким образом, если нас схватят, мы ничего не сможем рассказать.
– Я должен идти. Мне надо поспать.
– Ты останешься здесь с нами, – сказал отец Ривас.
– Нельзя. Если я уйду от вас днем, меня могут заметить…
– Твой телефон прослушивают, и они уже знают, что ты наш сообщник. Если ты уйдешь, тебя могут арестовать, и твой друг Фортнум останется без врача.
– Мне надо думать и о других больных, Леон.
– Ну, они-то могут найти и других докторов.
– Если вы добьетесь своего… или его убьете… что будет со мной?
Отец Ривас показал рукой на негра по имени Пабло у двери.
– Тебя похитили и держали здесь силой. И это чистая правда. Мы теперь не можем позволить тебе уйти.
– А что, если я просто выйду в эту дверь?
– Я прикажу ему стрелять. Будь благоразумен, Эдуардо. Разве мы можем быть уверены, что ты не направишь сюда полицию?
– Я не гожусь в полицейские осведомители, Леон, хоть вы меня и обманули.
– Не знаю. Человеческая совесть не такая простая вещь. Я верю в твою дружбу. Но почем я знаю, что ты не уговоришь себя вернуться ради твоего пациента? Полиция тебя выследит, и твоя верность клятве Гиппократа обречет нас всех на смерть. А к тому же тут сыграет свою роль и чувство вины, которое, я думаю, ты испытываешь. По слухам, ты спишь с женой Фортнума. Если это правда, твое стремление искупить свою вину перед ним может стоить нам жизни.
– Я больше не христианин, Леон. И не осмысляю жизнь в таких понятиях. У меня нет совести. Я человек простой.
