— Что? — переспросил Мики, слегка отстранившись и глядя на отца с недоумением. — Мои беды с башкой?
— Всё, — повторил Слава, сжимая его руку чуть сильнее. — Всё станет легче.
Он не знал, прав ли он, но хотел, чтобы эти слова стали для сына чем-то вроде якоря — чем-то, за что можно держаться, когда кажется, что вокруг только шторм.
Мики вздохнул, вдруг меняя тему:
— О каком доме папа говорил в ресторане?
— М-м-м? — Слава сделал вид, что не понял.
На самом деле, он просто не придумал, как поговорить об этом с детьми. Ни со старшим, ни с младшим. Мысль о том, чтобы поднять эту тему, вызывала у него тревогу. Он боялся, что Мики воспримет это как предательство, как попытку сбежать от проблем, а не как поиск лучшего будущего для всей семьи.
— Звучало так, будто ваше путешествие ещё не окончено, — пояснил Мики, глядя на отца с лёгким подозрением.
На их второй свадьбе — где не было кавказских танцев, потому что Слава забросил репетиции во время восстановительного периода Льва, — они проговорились об эмиграции. Лев сказал, что звучал иносказательно и неоднозначно, Слава же считал, что Мики зацепится за эту фразу — «наш дом, даже если он будет не в России» — и распереживается. Но говорил об этом без претензий: речь, которую озвучил Лев, того стоила.
— Да, мы думаем о переезде, — признал Слава. — Но в другую страну.
— В какую? — напряженно спросил Мики, убирая свою руку из Славиной руки.
— Ну… мы думаем об одной, — он торопился сгладить углы: — Но ты уже взрослый, если не захочешь уезжать, можешь остаться здесь. Это всё равно не в ближайшее время, может, через год или даже позднее.
Мики был нетерпелив и, казалось, прослушал все увещевания:
— Так что за страна?
Пришлось признаваться:
— Украина.
Он фыркнул:
— Что? Что за странный выбор?
— Продиктованный, в основном, сменяемостью власти, географическим положением, и темЮ что там тоже живут русские — пояснил Слава. — Я могу получить там гражданство за пару месяцев. А там… Ну, рядом Европа, упрощённое перемещение, и поэтому ближе до демократии и свобод. Лев сможет работать там, не переучиваясь.
— Там нет… — Мики покосился на водителя и сказал одними губами: «гей-браков».
Славу же мало волновало, что о них подумает мужчина, лицо которого он забудет сразу же, как выйдет из машины. Потому отвечал прямо:
— Я знаю. Но там, где они есть, Лев потеряет работу, а он к этому не готов. Это компромисс.
— Странный компромисс.
— На Украине каждый год проводят прайды.
— И каждый год участников бьют.
Слава почувствовал раздражение на сыновий скепсис.
— А что ты хотел? Равные права не падают с неба, они выгрызаются.
— Ладно, — бесцветно откликнулся Мики, отворачиваясь в окну. Его лицо было непроницаемым, но Слава знал, что за этой маской скрывается буря эмоций.
Пришлось напомнить ему:
— Ты можешь не ехать.
Было больно такое предлагать, Слава не представлял, какой будет жизнь без малыша Мики. Ощущение, что он был рядом всегда, и должен быть дальше, пусть не в одном доме, но в какой-то ближайшей зоне доступа. Если они будут на Украине, а он в Сибири… Слава сомневался. Ещё и потому, что знал, как теперь не просто перемещаться между этими странами — в любую сторону.
Но Мики правда был взрослым, и имел право на самостоятельное решение, пускай больше всего на свете и хотелось заставить его уехать.
Таксист напоследок сказал им: «На Украине сейчас делать нечего, все трезвомысящие люди оттуда бегут, у меня дочка там, тоже хочет уехать», и Слава улыбнулся ему из вежливости. На сердце стало тоскливо, и поневоле вспомнился анекдот про «А дайте другой глобус».
Есть ли вообще в этом мире страна, где им будет хорошо?..
— Просто знай, что можешь поменять гражданство, если захочешь, — напомнил Слава, выходя из машины. — Не так уж это и трудно.
Мики покачал головой, звонко закрывая дверцу:
— Вопрос в том, зачем мне это...
Слава, хлопнув сына по плечу, сказал, обходя машину:
— Ну, ты подумай. Времени полно.
— Подумаю, — едва слышно откликнулся Мики.
Но ему не нужно было ничего говорить — Слава знал, каким будет ответ. Он помнил, что говорил Мики — «мой язык, моя культура, моя страна» — и если сын не лукавил (а как же хотелось списать это на подростковый максимализм), он не поедет за ними. Слава понимал это с такой же ясностью, с какой знал о самом себе: он не останется здесь.
Поднявшись домой, они разошлись по разным комнатам, и Слава, прильнув ко Льву в спальне, устало опустил голову ему на грудь. Молчал, но тот правильно услышал его молчание.
— Поговорили? — догадался он, проводя рукой по спине Славы, как будто пытаясь снять с него груз пережитого дня.
— Да, — тихо ответил Слава, чувствуя, как слова застревают в горле.
— И что?
— Думаю, нет.
Лев вздохнул, переворачиваясь на бок и забирая Славу в свои объятия. Его руки были тёплыми и надёжными, как всегда, но сегодня они казались особенно важными — как якорь, удерживающий Славу от того, чтобы утонуть в своих мыслях.
— Наш мальчик вырос, — просто сказал Лев, и в его голосе звучала смесь гордости и грусти. — Придётся его отпустить.