- А я всё равно тебе расскажу. Он сидит на антидепрессантах все эти годы и меняет одного терапевта на другого, пытаясь разобраться, что ему делать с тем, что он гей, который до панических атак боится других мужчин. У него не было и нет никаких постоянных отношений, а перед тем, как сходить с кем-то на свидание, он пьёт успокоительные. Лет пять назад он сказал мне: «Слушай, может, я просто асексуал, но долго не мог себя осознать?», а я ответила: «Нет, Яков, скорее всего дело в том, что тебя изнасиловал пьяный урод». Вот за чем я наблюдаю уже столько лет. А с другой стороны наблюдаю за тобой: за тобой, поколачивающим своих детей, за тобой, врезавшим жениху накануне свадьбы, за тобой, швырнувшим мужа на кровать в вашу брачную ночь. И когда ты приходишь ко мне жаловаться, что тебя наконец-то отшили, всё, что я думаю: Аллилуйя! Потому что все эти двадцать лет мне было непонятно, какого хрена тебе так везёт?
Когда Лев услышал про антидепрессанты, терапевтов и страх мужчин, на него могильной плитой свалилось чувство вины и придавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Но когда Катя сказала про «пьяного урода», Лев подумал: «А что, обязательно дело во мне что ли?». Ну, как такой мелкий эпизод – да, неправильный, жестокий, отвратительный – но всё-таки в масштабе человеческого существования очень мелкий, как он мог разрушить целую жизнь? Может, с Яковом в принципе что-то не так? Может, он и асексуал. Льву, например, всегда казалось, что Якову не нравился секс с ним – ещё до всяких там изнасилований.
Весь остальной поток обвинений – полная чушь. Как будто он, как отец и муж, все пятнадцать лет только из этого и состоял. А всё остальное – оно не считается, что ли? Он вообще-то воспитывал этих детей, возил на всякие там кружки, лечил, делал с ними уроки, а не только «поколачивал».
- Ты отличная подруга, - напряженно произнёс Лев, когда Катя замолчала.
- Нет, дерьмовая, - ответила она, сложив руки на груди. – Отличная бы не стала продолжать с тобой общаться. Но мне как будто всё время казалось… всё время казалось, что ты понесешь ответственность. Хоть какую-то.
- Вообще-то мне тоже было нелегко, - напомнил Лев. – И я понёс ответственность… моральную.
- Какую? Пять лет воздержания и глажки белых рубашек?
- Ну а что ты хочешь, чтобы я сделал? – беспомощно спросил Лев. – Застрелился или что? Какая ответственность тебя бы устроила?
- Застрелиться – это уйти от ответственности. А меня бы устроило, чтобы ты помнил, кто ты и что сделал, - она положила руки на стол – одну на другую – и придвинулась ближе ко Льву. – Поэтому я не разрешу своему ребёнку подходить к тебе. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что ты такой же, как все, потому что ты не такой как все. Ты – преступник. Люди сидят за такое в тюрьме много лет. От того, что Яков не написал на тебя заявление, ты не перестал быть тем, кто ты есть. Я думаю, тебе нужно помнить об этом всю свою жизнь, это и будет ответственность. Хоть какая-то.
Стало ясно, что разговор нужно прекращать. Лев поблагодарил за чай и вышел из кухни в коридор, где к нему тут же подскочила Руслана:
- А смотри, что у меня ещё есть!
Она показала плюшевого щенка, который гавкал при нажатии на пузо. Лев, бросив на девочку взгляд, промолчал. Видимо, теперь ему было запрещено отвечать: «Какая прелесть».
Он вышел за дверь, не попрощавшись и не дожидаясь, пока Катя его проводит.
Еще пару часов назад он думал, что выкинет недопитый виски в ближайший мусорный бак: так хорошо ему было после общения с Юлей. Но теперь он был намерен оставить его при себе. Может, если он станет алкоголиком, Катя будет довольна. Может, спиться – это
Вечером он вернулся в Новосибирск, плеснул себе в стакан перед сном, добросовестно сходил на работу в понедельник, а сразу после – выпил всё, что оставалось в бутылке. Больше половины. Он ждал этого момента целые сутки.
Идея о собаке пришла к нему на втором стакане: если он так одинок и неприкаян, если все друзья и мать от него отвернулись, считают его уродом и психопатом, который должен за всё расплатиться, и лишь сестра и племянница у него остались, да и те далеко, то кто может стать его единственным верным другом, кроме собаки? Собака – друг человека. Так все говорят. Не просто же так говорят, наверное?
Что произошло в доме Славиной мамы он будет потом вспоминать со стыдом и отвращением. Да и было бы что вспомнить: какие-то обрывки событий, не клеящиеся в одно. Помнил только, как завалился и сказал, что хочет забрать собаку. Чувствовал себя при этом очень вежливым и адекватным.
Славина мама удивилась, спрашивала: «Вы что, вернулись?», а он, икая, отвечал:
- Я вернулся. Пожалуйста, Андронина Антоньевна, можно забрать собаку?
Конечно, её не так звали. Её звали Антонина Андреевна. Но в тот момент Льву казалось это непроизносимым, нереальным, несуществующим именем, и… он сказал то, что сказал.
Антонина Андреевна опешила:
- А ты мне её потом отдашь?
- А давайте она один день будет у вас, а один у меня, как будто мы в разводе, а это наш ребёнок?