Бойкая девка бросила начатый жгут, снова нарвала большой пучок, тщательно оббила его от земли, нахмурилась, разделила пополам и стала скручивать колос к колосу.
– Ну вот и опять неверно. А ну-ка, вот ты покажи, как надо, – обратился Розанов к другой девушке.
Она вышла, нарвала, оббила и стала связывать.
– Стой. Неверно.
Женщины рассердились.
– Так ты сам покажи. Может, ты лучше знаешь. А у нас так вяжут.
– Погодите. А ну-ка, ты покажи, – сказал Розанов, подзывая третью девушку.
Третья девушка вышла и стала вязать.
– Неверно. Совершенно неверно. Постой. Смотри.
Розанов стал показывать:
– Вот ты первый раз завернула – и стоп. Теперь смотри. Теперь надо колоски всунуть внутрь, чтобы они не торчали. Вот так, – Розанов ловко заправил торчащие колоски внутрь и закрутил жгут. – Вот видите, у нас как делают. Теперь ничего не торчит, гладко, и не разорвешь. Понятно?
Голова колхоза сказал женщинам:
– Верно. Смотрите.
Он ловко повторил работу Розанова, заправив колосья внутрь.
– Вот вам и жгут. Я старик, а десять снопов сделаю, пока вы, молодые, сделаете пять. Учитесь. – И, обратившись к нам, сказал: – Конечно, они еще молодые, серые, им учиться треба.
– Эх ты, – сказал Розанов первой девушке, – такая красивая, толстая, а вязать не умеешь! Тебя никто замуж не возьмет.
– А и не надо, – сказала бойкая девушка. – Я думала, вы меня чем-нибудь другим напугаете. А замуж никто не возьмет – это мне все равно. И так мужчин мало. Я и без чоловика обойдусь. Я думала, может, вы мне кушать не дадите, тогда другое дело.
– Как же я тебе кушать не дам, чудачка, если ты трудодни имеешь?
Женщины стали смеяться.
Потом мы смотрели силосную яму. Большая и глубокая, прямоугольная, как могила, яма. Осыпалась. Заросла по краям бурьяном. Розанов устроил нагоняй за недостаток внимания к силосованию.
Возле складов станции запахло йодоформом. Это привезли и выгружают два вагона суперфосфата. Через переезд ехали один за другим два трактора «Интернационал» с плугами нашей МТС.
Мы стояли с Зоей Васильевной под жестяным навесом Дверей, ведущих на нашу лестницу. Накрапывал маленький дождик. Слева светила луна в три четверти, справа Небо было свинцово и блистали молнии. Горизонт был обложен дождевыми тучами и светился темно-красной угрюмой каемкой зари, прерываемой в некоторых местах полосами дождя.
Возле дома, в палисаднике, огороженном деревянным заборчиком, цвела клумба ночной фиалки – маттиолы. Дождь усиливал и без того сильный ее запах.
Зоя Васильевна – жена Розанова – рассказывала мне:
– Я сюда приехала к мужу в апреле. Уже был вечер. Меня никто не встретил на вокзале. Женщина помогла мне донести вещи со станции сюда. Из окон выглядывали на меня любопытные.
Пошел снег.
Я спросила, здесь ли Розанов, – может быть, его вообще здесь нет и я не туда приехала. Сказали – здесь, помогли внести вещи и привели меня прямо к нему в кабинет,
Я попала как раз на бурное заседание. Он едва со мной поздоровался.
Тут я увидела всех.
Они ужасно спорили насчет какого-то теленка.
Тогда здесь, вы знаете, этого палисадника не было, этих деревцов не было, качелей тоже.
Это я потом, в день Первого мая, убедила сделать палисадник, организовала женщин, жен служащих. Мы ходили в сельсовет, доставали кусты и деревца. Вон там куст – видите? – нам сказали, что это жасмин, оказалось, совсем не жасмин. Но это не важно. А теперь цветет ночная фиалка. Вы чувствуете запах?
Какие здесь были гнетущие дни, если б вы знали! Весна. Дожди. Выехать трактором на поле невозможно: здесь ужасно скользкая почва, колеса скользят, крутятся, на месте буксуют. А каждый день, каждая минута дороги.
Был в колхозных яслях. Это обыкновенная хата из хороших. В одной комнате дети в возрасте от двух с половиной до пяти лет сидели за столиками и дожидались обеда, пели: «На полянке сели…» В другой смешно и трогательно по стенам очень низко развешаны вешалки, и на них висит детская роба – кофты, курточки, зипунишки.
В третьей комнате – спальня. Там на таких же детских трогательных «козлах» спало несколько маленьких мальчиков и девочек. Воздух плох, не проветривают.
В четвертой комнате, где воздух тоже очень спертый, три коечки. Там больные дети. Таких на сорок человек трое. Остальные здоровые и веселые.
Один большеголовый малыш с лукавыми и страшно добрыми глазами.
– Как зовут?
– Мыкола.
За детьми смотрят девочка лет девяти, серьезная, аккуратная, и взрослая няня в чистом кубовом платье, в белом платке и клеенчатом переднике. Она чиста, но равнодушна. У нее на руках забавный полуторагодовалый пузырь – девочка, очень большеголовая и большеглазая, как мопс, дочка колхозного головы.
В сенях, держась ручкой за столбик, стояла, поджав одну босую ногу, как цапля, и плакала, развозя грязь по лицу, четырехлетняя девочка в платочке. Она содрогалась от плача. Она сегодня первый раз в яслях, – наверное, думает, что мамка ее бросила.
Я к ней подошел с лаской, но она заревела во весь голос. Я спросил того ласкового и веселого малыша с большой плюшевой головой:
– А где мамка?
Он ответил:
– Работает.
– А батька?
– Работае-е-е… – и махнул ручкой в степь.
