– А то, малый, что брешешь ты всё. Вот готов с тобой на бутылку спорить, что прямо сейчас ты даже гамму фа мажор гладко не сыграешь!
– Я-то? Не сыграю?! А где твоя бутылка?
– В чемодане малый, в чемодане.
Гусля медленно поднялся со своего места, и что есть мочи заорал на весь автобус:
– Шеф, тормози тарантас свой! Дело есть!
Естественно, водители и не подумали прислушаться к предложению с галерки. А зря, потому что Гусля, не дождавшись ответа, пошатываясь, двинулся по салону в сторону кабины, совершенно не обращая внимания на негодующие возгласы более сознательных коллег. Дошел. Какое-то время выяснял с водителями отношения на повышенных тонах, не стесняясь в выражениях, после чего автобус стал медленно сбавлять ход, отчего негодование коллег стало ещё более явным.
Зарулили на первую же стоянку. Гусля с Полпальцем выбрались из автобуса и принялись требовать у водителей открыть багажник. Я тоже выбрался на свежий воздух вслед за ними, закурил. Багажник таки открыли, но так, как тромбон Гусли оказался в самой глубине, оба спорщика принялись выгружать чужие чемоданы. Наконец, инструмент был извлечён и за минуту приведен в полную боевую готовность. Я, Полпальца, и два одуревших от происходящего водителя стояли в сторонке и наблюдали.
– Ну что, – провозгласил Гусля,– можешь уже доставать свою бутылку!
– Ты сначала сыграй, малый, сыграй.
Из открытых дверей автобуса высунулись любопытные лица.
– Никому больше из автобуса не выходить!– гаркнул один из водителей,– это техническая остановка!
Разумеется, он знал, что если сейчас люди пойдут кто курить, кто в туалет, кто в магазин, то собрать всех назад будет ой как не просто, и внезапная стоянка затянется минимум на час.
Гусля поднес тромбон к губам, надул щеки- над вечерней автостоянкой полились жирные, густые звуки тромбоновой гаммы фа мажор. Мы слушали, затаив дыханием. Однако, уже миновав си бемоль, тромбон издал совершенно не мелодичный сип- нота до не взялась.
– Ещё раз!– потребовал Гусля.
Полпальца снисходительно кивнул. Но на сей раз Гусля не дошел даже до си бемоля- безнадежно сорвалась третья нота.
– Ещё раз,– уже не потребовал, а жалобно попросил Гусля.
– Нет уж, малый,– Полпальца с удовольствием потёр руки,– пакуй дудку и доставай бутылку.
Гусля с грустью повиновался, вернул тромбон в футляр, отыскал в груде извлеченных из багажника чемоданов свой, открыл его, достал бутылку.
– И это все?!– спросил первый водитель, ещё не до конца осознавший причину столь экстренной остановки.
– Ничего себе всё?!– в свою очередь удивился Гусля,– здесь же целый литр!
Погрузились в автобус, поехали дальше.
– Вот вечно ты так,– сетовал за моей спиной Гусля,– всегда тебе надо на чужом хуе в рай въехать!
– Правду говоришь, малый,– соглашался Полпальца, разливая водку,– но зато так, как я, больше никто не умеет- факт, бляха муха!
– Ты не человек, ты одно сплошное зло!
– Не правда, малый! Добро всегда побеждает зло, значит кто победил- тот и добро!
Не прошло и часа, а с таким трудом добытый литр был уже выпит- Полпальца задремал, так и не выпустив крепко зажатую в кулаке рюмку, а Гусля вдруг остро почувствовал непреодолимую потребность в общении. Он попытался наладить диалог со мной, а когда сообразил, что собеседник из меня слишком трезвый, и потому малоинтересный, вновь направился к водителям. Там он присел на свободное место и, вопреки их нецензурным протестам, завел разговор, вернее, долгий и запутанный монолог, в середине которого уже стал клевать носом, а затем и вовсе заснул- водители вздохнули с облегчением. Однако, спустя полчаса Гусля резко выпал из сна, несколько секунд всматривался в пейзаж за лобовым стеклом, а потом, ни с того ни с сего, заорал во всю глотку:
– Сворачивай! Сворачивай влево! Сворачивай!!!
От неожиданности водитель ударил по тормозам – автобус будто врезался в невидимую стену.
– Сворачивай влево,– уже тише повторил Гусля, закрыв глаза, с блаженной улыбкой вновь проваливаясь в сон,– там есть грибные места, я знаю.
***
И опять ночь. Опять отель. Но на этот раз дорогой, солидный- то ли приглашающая сторона наконец раскошелилась, то ли наши, но во второе верилось мало. Пока на рецепции уважаемые артисты распихивали друг друга плечами, локтями, и прочими частями тел, желая быстрее заполучить ключ от своего номера и занять очередь к лифтам, мы остановились покурить на улице у замечательной пальмы в полосатой кадке.
– Мужики, как думаете,– произнес Февраль, с интересом разглядывая заморское дерево,– на даче такое вот растение приживется?
– Какое там,– Толик махнул рукой,– замёрзнет, да и все. Они же, пальмы эти, тепло любят.
– А если, допустим, в парник ее сунуть?
Толик пожал плечами.
– Хрен знает. В парнике может и приживется.
