— За первую неделю в магазинах трижды кончалась краска. — Антонелли с гордостью посмотрел вокруг. — Разумеется, так долго покраской заниматься невозможно, если, конечно, не начать красить живые изгороди и каждую травинку в отдельности. И теперь, когда чердаки и подвалы тоже вычищены, наша жажда деятельности перекинулась… Короче говоря, женщины опять консервируют фрукты, маринуют помидоры, варят малиновый и клубничный джем. В погребах на полках уже нет места. А ещё начали проводить многолюдные богослужения. Создали клубы поклонников боулинга, бейсбола, проводим любительские соревнования по боксу, ну и всё такое прочее. Музыкальный магазин продал пятьсот гавайских гитар, двести двенадцать банджо, четыреста шестьдесят флейт и гобоев — это за последние четыре недели! Я сам учусь играть на тромбоне. А вон сидит Мэк, он — на скрипке. Каждый четверг и воскресенье по вечерам оркестр даёт концерт. А машинки для домашнего приготовления мороженого идут прямо нарасхват: только на прошлой неделе Берт Тайсон продал двести штук! Двадцать восемь дней, Уилли, Двадцать Восемь Дней, Которые Потрясли Мир!
Уилли Берсингер и Сэмюэл Фиттс сидели задумавшись, пытаясь представить себе, почувствовать это потрясение, пережитое городом, этот сокрушительный удар.
— Двадцать восемь дней парикмахерская переполнена мужчинами, которые бреются по два раза на дню только для того, чтобы сидеть здесь и ждать, когда точно такие же клиенты, как и они, может, что-нибудь расскажут, — говорил Антонелли, наконец-то начавший брить Уилли. — Вспомни, некогда, ещё до телевидения, считалось, что парикмахеры чрезвычайно болтливы. Поначалу нам понадобилась целая неделя, чтобы прийти в норму, разогреться, так сказать, счистить ржавчину. Сейчас мы тараторим без умолку; качество, конечно, никудышное, но количество просто поразительно. Да ты и сам слышал весь этот гвалт, когда вошёл сюда. Впрочем, всё, разумеется, придёт в норму, когда мы свыкнемся с великим Бедствием…
— Неужели все именно так называют то, что произошло?
— Безусловно, большинство из нас именно так это и воспринимают, может быть, временно.
Уилли Берсингер тихонько засмеялся и покачал головой:
— Теперь я понимаю, почему, увидев меня, ты не захотел, чтобы я закончил свою лекцию.
«Странно, — подумал Уилли, — что я сразу об этом не догадался. Какие-то четыре недели назад на этот городок обрушилось безмолвие, и оно их изрядно напугало. Из-за пятен на Солнце во всех городах западного мира тишины хватит лет на десять. А тут ещё появляюсь я со своей проповедью отшельничества, болтовнёй о пустыне, безлунных ночах, звёздном небе и шёпоте песка в руслах пересохших ручьёв. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы Антонелли не заткнул мне рот. Скорее всего меня бы обмазали смолой, вываляли в перьях и под улюлюканье горожан вышвырнули прочь».
— Антонелли, — сказал он вслух, — спасибо.
— Не за что, — ответил тот и, взяв ножницы и расчёску, спросил: — Как будем стричь? Виски покороче, сзади подлиннее?
— С боков подлиннее, на затылке покороче, — ответил Уилли Берсингер, снова закрывая глаза.
Час спустя Уилли и Сэмюэл опять садились в свой драндулет, который кто-то — друзья так никогда и не узнали кто — помыл и отполировал, покуда они были в парикмахерской.
— Пагуба, — Сэмюэл протянул небольшой мешочек золотого песка, — с большой буквы «П».
— Оставь. — Уилли положил руки на руль и задумался. — Давай лучше на эти деньги махнём в Феникс, Тусон, Канзас-Сити. А почему нет? Здесь мы совершенно лишние. И не понадобимся до тех пор, пока эти маленькие ящички снова не начнут нести околесицу, петь и плясать. Дураку ясно, если мы останемся здесь, то непременно влипнем в неприятности.
Уилли хмурым взглядом посмотрел на дорогу, уходящую вдаль.
— Жемчужина Востока! Кажется, так он сказал? Ты можешь себе представить этот старый грязный город — Чикаго — покрашенным, блестящим и свежим, словно младенец в лучах восходящего солнца? Клянусь всем святым, мы прямо сейчас едем смотреть Чикаго!
Он завёл мотор, посмотрел на город.
— Человек выживает, — пробормотал Уилли. — Человек может вынести всё. Как жаль, что мы пропустили момент больших перемен. Наверное, это было жестокое время, час испытаний и проверки на прочность. Сэмюэл, я что-то запамятовал, может, ты помнишь? Мы с тобой когда-нибудь смотрели телевизор?
— Я однажды смотрел, как женщина боролась с медведем.
— И кто же победил?
— Хоть убей, не помню. Она…
Но тут джип тронулся, унося с собой Уилли Берсингера и Сэмюэла Фиттса, щегольски постриженных, идеально выбритых и благоухающих одеколоном. На их отполированных ногтях играло солнце. Они проплыли под густыми ярко-зелёными кронами только что политых деревьев, по обсаженным цветами улочкам, мимо жёлтых, розовых, лиловых, белых домиков и выехали на шоссе, где не было ни единой пылинки.
— Жемчужина Востока, принимай гостей!
Из какого-то двора выскочила собака, надушённая, с завитой на бигуди шерстью, попыталась укусить машину за колесо и залаяла. Она лаяла, пока старатели не скрылись из виду.
