Я хотел избавиться от чертова репортера, но, чтобы студия оставалась на плаву, мне нужны сценарии. И этот я мог бы получить за гроши, ведь автор не знаменит, да и вряд ли его агент в курсе, насколько хорош сценарий, писанину своих подопечных крупные агенты читают очень редко. Я мог купить этот сценарий за бесценок и просто не дать ему ходу. Продюсеры постоянно покупают сценарии «в стол», чтобы они не достались никому другому. Но если я куплю сценарий и не сниму фильм, это может разозлить моего потенциального врага, дать ему повод со мной поквитаться. А этого я уж точно не хотел.
Я закрыл текст. Я не собирался его дочитывать.
Потому что уже знал, что буду делать.
Я посмотрел на пачку других сценариев на рассмотрение. И взялся за них.
Пока я со стонами поднималась по лестнице, Саванна стояла за моей спиной.
Мы жили на четвертом этаже в доме без лифта, поэтому мне приходилось делать один мучительный шажок за другим. Моя левая нога была целиком закована в жесткую шину, затянутую так туго, что кожа сверху выпирала из-под нее как тесто. При любом резком движении от шва на колене по телу расходились волны жуткой боли, как будто меня били по глазам молотком. Опираясь на перила, я глубоко вдыхала, а выдыхала уже, сделав следующий шаг.
Я добралась до первой лестничной площадки, и Саванна протянула мне костыли.
– У тебя отлично получается, мам, – подбодрила меня она. – Осталось всего два пролета.
Мне ужасно не хотелось плакать у нее на глазах, но невозможно было сдержать слезы. Саванна понимала – даже стоять прямо я едва могу без слез.
Я вернула Саванне костыли и собралась с духом, чтобы преодолеть второй пролет. Боль разрывала ногу, такая пронзительная и беспощадная, что заглушала все мысли, кроме одной: «Когда же я смогу передохнуть?» Но в глубине души я была благодарна за эту боль. Без нее мое разбитое сердце болело бы на порядок сильнее.
– Надо поскорее лечь и поднять ногу, мам, – строго сказала Саванна.
Я посмотрела на ступню, раздувшуюся до размеров дыни, кивнула и решительно двинулась дальше.
Через двадцать изматывающих минут мы наконец добрались до двери квартиры. Я так сильно рыдала, что ничего не видела. Саванна открыла дверь и помогла мне войти. Она усадила меня на диван, а сама побежала на кухню за пакетом со льдом.
Потом она подложила мне под ногу несколько подушек, накрыла колено льдом и вытащила две баночки.
– Тайленол или викодин? – спросила она.
Я заметила, что она тоже плакала. Я сжала ее ладонь.
– Мороженое? – отозвалась я, и дочь улыбнулась сквозь слезы.
Она пошла на кухню и вернулась с двумя ложками и банкой ванильного мороженого, самого вкусного в мире. Мы всегда ели мороженое, когда у кого-то из нас не было настроения, и сейчас двойная порция была как нельзя кстати.
– Я не смогу больше подниматься и спускаться по лестнице, – предупредила я. – Тебе придется самой всем заниматься.
– Я знаю. И не возражаю.
Саванна зачерпнула мороженого и передала банку мне. Я поскребла немного сверху и перевернула ложку, чтобы мороженое растаяло на языке. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что прошу дочь обо мне заботиться, но не могла принять помощь больше ни от кого другого. В больнице меня навестили две школьные подруги. Они принесли белые гвоздики, контейнер с макаронами в томатном соусе и кучу вопросов. Как это случилось? Виновника нашли? У тебя все нормально с деньгами? Наверное, моя мама рассказала их мамам, а их послали выведать подробности. Было приятно их видеть, но я не могла есть их макароны и одновременно врать. У меня все будет хорошо, объявила я. Мне просто нужно отдохнуть. Полиция этим занимается. Идите домой.
– Спасибо, что сходила в магазин, – сказала я дочери, которая предварительно забила холодильник моими любимыми продуктами. Она еще слизывала с ложки мороженое, и я зачерпнула еще. Пока сладкая масса скользила по горлу, я добавила: – Нам нужно экономить. Даже больше, чем раньше.
– Все будет хорошо, мам, – заверила меня Саванна, забирая банку из моей протянутой руки. – Он дал мне карточку.
Слова Саванны были как пощечина. Наверное, мне нужно было вздохнуть с облегчением, что кто-то нас содержит – мы определенно в этом нуждались. Да и я ведь знала, что мы приняли его предложение. Но когда я ела то, за что заплатил он, здесь, в собственной квартире, сделка вдруг стала пугающе реальной.
– Саванна, – я пыталась сдержать дрожь в голосе, – думаю, мы поступили ужасно. – И сказав это, я сразу поняла, что неправильно выразилась. – Я поступила ужасно.
Это моя вина. Это я взрослая. Я опозорила свою семью, развратила дочь, я согрешила, и мне нет прощения.
– Он поступил гораздо хуже, – спокойно возразила она, и я не знала, ужаснуться или вздохнуть с облегчением.
Она нашла способ это оправдать, и отнимать у нее утешение после всего, через что она прошла, было бы жестоко. К тому же я не смогла бы нас прокормить. Какая мать позволит дочери бросить школу и устроиться на работу, чтобы помогать платить по счетам?
Саванна зачерпнула мороженого и отдала мне банку. Я отмахнулась.
