Я протянул к ней руку, но она повернулась спиной, замкнувшись в своих переживаниях.
– У вас со Стеллой всегда были прекрасные отношения, – продолжал я. – В последнее время…
Она покачала головой:
– Чего-то всегда не хватало.
– Возможно, так и должно быть, – ответил я, сам не до конца понимая, что имею в виду.
Я долго ворочался, пока наконец не забылся беспокойным, прерывистым сном. То и дело я просыпался с болью во всем теле, недоумевал, где нахожусь, и пытался разобраться, что же реально, а что – лишь видения из моих полубредовых сновидений.
Ульрика полулежала рядом, посапывая во сне, ее веки подрагивали. На рассвете я перебрался поближе к ней, чтобы ощущать во сне ее присутствие.
Когда я проснулся в очередной раз, ее не было. Я поспешил в кухню. Утренние лучи заливали молчаливый дом. Взбежав по лестнице, я рванул дверь спальни. Кровать была пуста. В следующее мгновение я услышал ее шаги в комнате Стеллы.
– Пришли результаты из лаборатории. Сегодня будет новое заседание суда по избранию меры пресечения.
Она стояла в дверях с поникшими плечами и черными кругами под глазами.
– Что это означает?
– Человек может быть арестован на основании мотивированных подозрений или на основании правдоподобных подозрений. Мне кажется, разница очевидная. Для задержания на время следствия, когда человека подозревают в совершении преступления, требуется не много, но, чтобы задержать человека как обоснованно подозреваемого, требуются серьезные доказательства.
Слова звенели у меня в голове.
– По словам прокурора, у суда появились более веские доказательства против Стеллы.
Более веские? Сердце отчаянно забилось в груди.
– Что они нашли?
Мы с Ульрикой никогда не обсуждали то чувство вины и стыда, которое испытываешь, когда твою дочь поймали за употреблением наркотиков. Мы молча переносили встречи на отделении детской и подростковой психиатрии, давали себе клятвы и зароки на будущее и доказывали всем, кто желал, а также всем, кто не желал слушать, что благо нашего ребенка для нас превыше всего, словно всерьез думали, что это отличает нас от всех других родителей.
В ту осень Ульрика перешла на неполную ставку. Стала больше бывать дома, хотя работы у нее не убавилось.
Однажды ночью я проснулся и услышал, как она стучит по клавиатуре. Я тихонько прокрался в ее кабинет, где она сидела за столом в одном белье. За последние месяцы она сильно похудела, и в слабом свете настольной лампы я увидел у нее на теле, чуть ниже лифчика, красные пятна с волдырями.
– Опоясывающий лишай, – констатировал на следующий день врач.
Выписывать ей снотворное он отказался, но готов был посадить ее на больничный.
– Ты должна подумать о себе, дорогая, – говорил я, помогая ей смазывать волдыри мазью.
– Я должна думать о Стелле, – отвечала она.
Стелла же неслась по жизни на всех парах. Подозреваю, что так и должно быть; когда тебе четырнадцать, некогда нажимать на тормоз. Нужно торопиться, чтобы не отстать, не оказаться за бортом. Частенько вспоминал я слова Дино, что худший враг Стеллы – это сама Стелла. Что ей надо победить саму себя. Временами казалось, что в этом матче она уже вне игры.
– Ну что еще? Мне плевать!
Весной рыжую тетеньку сменила совсем молодая, которая верила, что панацеей от всех бед является когнитивная терапия – по крайней мере, до того момента, как Стелла взорвалась во время одной из бесед и обрушила на нее поток грязных ругательств. Тогда нас отправили к семейному психотерапевту, моложавой женщине с челкой и тревожной улыбкой, которая призывала нас «замораживать ситуацию», когда у Стеллы случалиcь срывы.
– Остановитесь и поговорите о том, что вы чувствуете и почему все получилось именно так.
Несколько дней спустя Стелла швырнула бутерброд в дверцу холодильника, когда мы с Ульрикой объяснили ей, что она не поедет на вечеринку в Мальмё.
– Вы убиваете меня! – кричала она. – Зачем жить, если ничего нельзя?
Я встал и раскинул руки, как судья в хоккее.
– Давайте заморозим ситуацию, – сказал я.
– Да брось!
Стелла кинулась в прихожую, но я успел блокировать ей дорогу.
– Я этого не выдержу! – крикнула Стелла и пронеслась мимо Ульрики вверх по лестнице.
Дверь с грохотом закрылась за ней, и я разочарованно вздохнул.
– Она
– Не понимаю, что происходит, – сказала Ульрика.
Никто из нас не понимал. В возрасте пяти лет Стелла могла часами собирать сложный пазл. В садике говорили, что такого терпеливого ребенка еще не видели. Теперь она была не в состоянии усидеть на месте и сосредоточиться больше чем на десять минут.
Но каждый раз, когда психологи заговаривали о СДВГ[10], Ульрика сразу же переходила в наступление. Им она никогда не приводила никаких конкретных доводов, но мне объяснила: она боится, что диагноз сам по себе наложит на Стеллу свой отпечаток, сделает ее изгоем и приведет к развитию заболевания.
– Когда я была маленькая, взрослые постоянно твердили мне о том, что я девочка-паинька.
