– Ученые обнаружили, что некоторым людям требуются особенные стимулы, чтобы испытать удовольствие. Их обычно называют «любителями острых ощущений», – говорит она. – Например, некоторые занимаются экстремальными видами спорта – альпинизмом или прыгают с тарзанки. Но бывает и так, что человек ищет рискованных отношений и хорошо себя чувствует в состоянии конфликта.
Я напускаю на себя равнодушный вид, хотя, конечно же, слушаю навострив уши.
– С ним все было так увлекательно, да? С Кристофером Ольсеном.
На этот раз она произносит его имя значительно осторожнее – сидит с прямой спиной, вероятно держа палец на кнопке тревоги.
– Ну хватит уже, – вздыхаю я.
– Ведь ты любишь острые ощущения, не так ли?
Я громко фыркаю.
– Мне нравится, как ты анализируешь. Правда. Если мне когда-нибудь понадобится психотерапевт, я сразу же позвоню тебе.
Теперь я смотрю ей прямо в глаза.
– Твой юмор… – произносит она.
– Защитный механизм, правда?
Она не отвечает.
«Наконец-то, – думаю я. – Наконец-то она от меня отстала».
Вернувшись к себе в камеру, я лежу, растянувшись на кровати, и разглядываю пятно на потолке, пока оно не начинает расти, оживает и превращается в оптическую иллюзию с тусклыми узорами.
Я думаю о Крисе. Вероятно, что-то все же есть в этих разговорах Ширин о химических процессах в мозгу, чувствах и потребности в стимулах. Но что все это означает – что мне не в чем себя упрекнуть? В конечном счете каждый человек несет ответственность за свои поступки, разве нет? Дофамин, серотонин и адреналин к ответу не призовешь. Смягчающие обстоятельства? Не знаю.
Я знала, кто такой Крис Ольсен. Должна была бы догадаться.
Импульсы и чувства – субстанции недолговечные. Мне всегда казалось, что любовь – это нечто другое, осознанный выбор. Влюбленность вспыхивает и гаснет. Обычным октябрьским днем я могу влюбиться хоть десять раз подряд. Но я решила не влюбляться в Криса. Или все же влюбилась? Да и есть ли выбор?
Почему внутри все начинает болеть, когда я думаю об этом?
Все возвращается. Растерянность, отвращение.
Предательство.
Когда я думаю об Амине, кажется, что кожа начинает трескаться. Горе и чувство вины нарастают, и меня подташнивает, словно укачало в машине.
Я думаю об Эстер Гринвуд и Холдене Колфилде. Можно ли вообще прожить жизнь и не рехнуться?
К приходу Винни-Пуха я совершенно не готова. Я подскакиваю, сажусь на край кровати, закрываю лицо руками, чтобы он не видел моих слез.
– Что такое? – спрашивает он, ставя на стол свой кожаный портфель.
– Ничего, – бормочу я. – Просто устала.
Он наклоняется вперед и кладет мне на плечо свою надежную руку.
Я медленно поворачиваю к нему лицо и даю волю слезам.
В пятницу мы с Аминой ели кебаб, сидя на диване, хотя я и пообещала родителям есть в кухне или за обеденным столом.
– Не доставляй папе разочарований, – сказала мама на прощание, когда они уезжали.
В каком-то смысле это story of my life.
– Не понимаю, зачем ты привела ко мне эту сумасшедшую, – сказала я, сердито глядя на Амину.
– А что мне оставалось делать? Я не могла от нее отделаться.
– Давай начистоту, Амина. Линда Лукинд выяснила, кто ты такая, и разыскала тебя. Должно быть, она следила за тобой. Как и за Крисом.
Амина закусила губу. Ясно было, что ей хочется возразить, но она понимает, что момент неподходящий.
Мы порыскали в Сети в поисках хотя бы какой-то информации о Линде, каких-то доказательств, что у нее не все дома, однако Линда Лукинд оказалась почти невидимкой.
– У тебя там испачкано, – сказала Амина, указывая пластмассовой вилкой. – Нет, вон там. Выше.
Я пощупала пальцем на щеке и вытерла пятно соуса.
Амина вздохнула. Ей неудобно за меня, когда я пачкаюсь и свинячу. Сама она держит приборы так, словно это операционные инструменты, берет крошечные порции еды, которые словно проскальзывают внутрь, хотя она, кажется, и рта не открывает. Никогда не увидишь ее жующей.
– Пойдем сегодня вечером в «Тегнерс»? – просит она. – Пожалуйста! Прошу тебя!
– О нет.
У меня весь день болела голова, мне хотелось одного – упасть на диван и проспать часов десять. Все условия для тихого домашнего вечера. К тому же по поводу Криса можно было не переживать. Он написал, что у него встреча со старым другом, – созвонимся в другой день. Почему-то мысль о том, чтобы разорвать с ним отношения, пугала меня. Я не знала, взять ли мне быка за рога и поговорить начистоту или подождать, пока все само собой не рассосется.
– Please, – ныла Амина. – Очень тебя прошу!
Ей хотелось танцевать, веселиться, общаться. Она была бодра, как никогда. И я, как лучшая подруга, должна была ее поддержать. Мы похихикали, потанцевали под старые шлягеры «Евровидения», повертелись перед зеркалом в прихожей, примеряя разные наряды. Около полуночи сели на велосипеды и покатили в «Тегнерс».
Мы трясли волосами и потели под вспышками прожекторов на танцполе. Амина держала меня за руку, пока мы пробирались в толпе ночного клуба мимо танцующих, и вскоре мы оказались в баре, где заказали у бородатого бармена по бокалу сидра.
Я вымокла от пота до нитки, в голове стучало.
